Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

собственность жены, картины хранились в комнате под замком: «что ни говорите, это капитал»), читать хорошую книгу, еще бы, но что общего между этими моментами расслабленности и… действительностью, что общего у литературы с нашей жизнью, а она у нас такая, какая есть. Философские произведения… еще бы, я тоже читал, теперь-то мне некогда, но чтобы путать… какая страшная, какая роковая ошибка. Идеи… Идеалы… Безусловно. Вот только, кто эти идеи видел? И сердито, ультимативно прикрикнул: покажите мне их, где они, эти ваши идеи? Я усмехнулся, но он на меня не смотрел, он разговаривал сам с собой. Чего только я на своем веку не видел: скупость, карьеризм, трусость, лицемерие… ненависть, чего только не перевидал, но идеи? Я ничего не ответил: было бессмысленно. Он еще посидел какое-то время молча, неподвижно, потом загасил окурок в пепельнице, и без того полной: впрочем, слишком поздно; встал и ушел. Слишком поздно — относилось ли это к тому, что уже занимался день, или к моему делу, чей исход был предрешен, или к нему самому, к его жизни, к нашей с ним очной ставке. Хотя ему, вероятно, и в голову не приходило, что мы — я и он — олицетворяем собой противостояние двух идей в его схематической, обнаженной, основополагающей форме.

Меня снова отвезли на «перевалочную базу», по дороге я думал, как часто мне доводилось сталкиваться с подобным взглядом на жизнь, в разных интерпретациях, но по сути с одним и тем же: что общего между идеями и реальностью, между прекрасным и той жизнью, какой мы живем, причем все, кто это говорил, все до единого, были интеллигенты, знали вдоль и поперек Дон-Кихота, так что я его, бедного, чуть не возненавидел, и все они возмущались, волновались, когда видели, что кто-то пытается привести в соответствие свои идеи и образ жизни, все тут же вспоминали, что и они, разумеется, в юности… но жизнь заставила, сами понимаете… Это было банально, откровенно, банально, но они защищали свою точку зрения с подозрительной горячностью, им было просто необходимо, чтобы малейшее отклонение от этого правила немедленно уничтожалось, а то и расстреливалось, дабы не оставалось сомнения, в первую очередь у них самих, что иначе невозможно, никак невозможно. Даже Карла-Шарлота, которая видела духов в телесной оболочке до седьмой и даже до десятой степени, даже она не видела идей, а когда увидела, страшно встревожилась. И надо же, именно их прагматизм, их пресловутое чувство реальности, умение приспособиться и все прочие спасительные уловки оборачивались теперь против них, сокрушая их драгоценный здравый смысл.

Я снова возвращаюсь к ним, к их миру, который меня убьет; я его презираю, я его хорошо знаю, именно это знание придало мне силы, ни Тафлар, начальник второго отдела, ни прокурор не были для меня силой неведомой, а потому грозной; я знал их, прокурора даже лично, знал их слабости, знал, что они в вечном страхе перед событиями реальности, которые опрокидывают вверх тормашками все мелкие расчеты этих практичных людей. Вот почему перед Тафларом, сонным и грубым, который получал удовлетворение лишь тогда, когда имел возможность убедиться, что другие такие же трусы, как он, перед ним я не испытывал страха, не испугался я и при виде этих жалких ублюдков — палачей, зато там, в комнате, где было темно и пахло пылью, сидя в кресле, один, я был охвачен сильнейшим страхом, трясся и стучал зубами, пока не появился грязный, заспанный охранник, сальный кобель, ангел смерти; покупая для меня еду на мои деньги, он половину из них оставлял себе, его любимым выражением было: мы ничего не имеем против коммунистов, но мы — технические исполнители, нам прикажут, мы сделаем; он считал себя техническим исполнителем, ведь и вы тоже, доктор, вы, автор будущего трактата о страхе. Ну, что ж, ладно.

Страх возникает у человека под влиянием смутной тревоги, надвигающейся неведомой беды, чего-то неопределенного, но зловещего, что должно вот-вот случиться, под влиянием того, что человек стремится избежать этой таинственной угрозы. Очная ставка с опасностью, поединок — это действие, которое требует всей твоей энергии, порождает ярость и презрение, пересиливает страх; но если ты один, ждешь чего-то ужасного — и чем оно неопределеннее, тем ужаснее, — чего-то, что может, как в кошмаре, принять любые формы, страх может довести тебя до безумия. Вы это знаете, доктор, потому и изобрели специальную камеру, специальные, рассчитанные на психологический эффект приспособления, эту гипнотическую стену, потому и переносите казнь, чтобы посмотреть, как много и сколь долго я выдержу — возможно, я несправедлив в том, что касается казни, допускаю, ее переносят по независящим от вас причинам, вы только пользуетесь благоприятными обстоятельствами — но вы ошибаетесь в главном: я не один, как вы: в вашем случае это, действительно, непоправимо. Страх затрудняет и всякое сотрудничество; представьте мысленно, что вы запуганы, что отчаянно хотите избежать возможной таинственной угрозы, спастись любой ценой; но здесь, в моей камере, угроза уже не может быть ни предполагаемой, ни таинственной, она неотвратима и определенна, конкретна, как вышеозначенная стена; это требует всей моей энергии, рождает ярость и презрение, но не страх. Вы скажете: и все-таки тебе было страшно. Да, было, живая природа отказывается признать отрицание самой себя. Страх навалился на мое сознание, но я отринул его. Я и сейчас не чувствую себя спокойным, я возбужден и взволнован, но возьму себя в руки, это вопрос собственного достоинства, вы не одержите победу, доктор, потому что совершенно одиноки, а я нет.

Вы мне сказали, к жизни надо относиться с уважением, в первую очередь к своей собственной. Вы так думаете? Уважать жизнь — значит отказаться жить кое-как. Я отказался от желания выжить во что бы то ни стало. Желание? — нет, в такие игры со страхом я не играю. Чтобы одержать верх в этом поединке, я не буду бороться с физиологическим страхом, это трудно, я буду бороться с желанием, которое влечет за собой страх. Посмотрим, сделаю, в общем, все, что смогу. Вы ведь знаете, бывают очень тяжелые моменты. Прежде всего, давайте сменим тему — она выглядит абстрактной, в действительности же она конкретная и весьма скользкая.

Я собирался рассказать, как познакомился с отцом, как нагрянул к нему домой в надежде узнать, кто он, что собой представляет. Это так естественно. Дети, растущие без отца или вдали от него, обычно страдают разного рода комплексами, выправляются с трудом, а то и никогда. Со мной было иначе: Карла-Шарлота с лихвой заменила мне отца. Он лишь дал мне свое имя. И соответственно, я