Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

Вполне возможно, что она эволюционировала, что какое-то правдоподобное объяснение существовало, пусть мне и неизвестное, и я искал вслепую, и все-таки мне казалось, да и сейчас кажется непонятным то маниакальное упорство, с которым она сохраняла свое ледяное спокойствие.

Иногда любовь женщины оборачивается ненавистью к тем, кого она когда-то любила, и, может быть, бушевавшие в Карле-Шарлоте страсти, отвергнутые, растоптанные, оскорбленные, переплавились в одержимость, холодную, сугубо светскую, выверенную и устремленную к одной цели — успеху, для нее — меры всех вещей. Карла-Шарлота превратила успех — сиюминутный, очень конкретный — в критерий человеческой личности, в метафизическую силу, сделав теософию своей догмой. Когда я думаю, с какой холодной рассудочностью она строила отношения, как точно угадывала социальный вес тех, с кем эти отношения устанавливала, и особенно с какой жестокостью отвергала потерпевших фиаско, я вспоминаю об одной истории, которую когда-то прочитал: по большой африканской реке плывет лодка с туземцами; вдруг один из гребцов делает неловкое движение и падает в воду, ему удается ухватиться за борт, вот-вот он влезет обратно, но остальные колотят беднягу чем и куда попало и снова сбрасывают в реку, на съедение ненасытным крокодилам. Туземцы не были жестокими, но они верили в то, что неудачника потребовал себе в жертву бог воды, и испугались, что вышеозначенный бог отомстит за отнятую собственность, перевернет лодку и погубит их всех, хотя это и не входило в его первоначальный замысел.

Карла-Шарлота думала точно так же, она методически внушала, что человек, потерпевший не-у-да-чу, должен быть изъ-ят из общества, невезение все равно что за-раз-ная бо-лезнь: оно передается; если неудачник вновь поднимался на ноги, она вновь принимала его в своем са-ло-не, внушая методически, холодно и раздельно, что теперь, когда он здоров, он может быть снова принят, так же как и переболевший скар-ла-ти-ной, отбыв карантинный срок, вновь становится полноправным членом семьи. Поразительно, все принимали это толкование, выработанное племенем с берегов Конго. Все. В общем, за вычетом одного пункта, это явление было довольно тривиальным, довольно распространенным в буржуазных домах, что и не удивительно: коль скоро понятие дружбы отсутствовало, а существовали лишь деловые отношения, измеряемые их утилитарностью, когда коэффициент утилитарной полезности «икса» падал, уменьшался и смысл поддерживать с ним отношения — и наоборот, — так что я не думаю, будто сциентистская метафора Карлы-Шарлоты: не-ве-зе-ние есть болезнь за-раз-ная, была сама по себе столь потрясающе убедительна, что покоряла всех, сразу; просто она во всеуслышанье формулировала то, что все делали, но в чем не признавались. Забавный парадокс, который не заслуживал бы внимания, если бы не его, можно сказать, малоприятное своеобразие — педантичная жестокость, с какой приговор приводился в исполнение. Это своеобразие дает возможность понять — в самых общих чертах — психологию Карлы-Шарлоты.

Если господин Женикэ переставал быть министром или прекращались слухи о том, что господин Мишу вот-вот получит назначение в новом кабинете министров, поскольку существующий подлежит немедленному переформированию, а эти господа имели бес-такт-ность продолжать звонить ей по телефону, Карла-Шарлота отвечала ледяным тоном: из-ви-ни-те, лю-без-ный, я очень за-ня-та; если же невоспитанные кретины вновь напоминали о себе, а они напоминали, Карла-Шарлота незамедлительно, холодно и безапелляционно излагала им свою теорему: «Же-ни-кэ, ми-лый, ты всту-пил в по-ло-су не-удач, те-бе не ве-зет, а не-ве-зе-ние бо-лезнь за-раз-ная (мне трудно даже написать в таком духе целую фразу, а не то что произнести, как это делала она, Минерва, постоянно, ни разу не сбившись!), не мо-гу же я при-ни-мать че-ло-ве-ка, боль-ного скар-ла-ти-ной».

Как я уже говорил, так вели себя все, во всех буржуазных домах, только более обтекаемо, более обходительно. И деликатность тут была ни при чем, вот это-то и важно. Их поведение было обусловлено постоянной нестабильностью, постоянной игрой на понижение, но и, обязательно, на новое повышение, которая шла на бирже делового успеха. И если, к примеру, господин Женикэ лишился портфеля министра, а господину Мишу пришлось оставить газету, в которой он раньше задавал тон, было вполне вероятно, что Женикэ раздобудет себе новый портфель, а Мишу начнет издавать новый орган печати, вернув себе таким образом всеобщее признание; в этом не было ничего случайного, именно так вершились дела в лабильно-стабильном обществе, где тасовалась одна и та же колода карт, а ставкой всегда был успех; сами правила игры принуждали буржуазных амфитрионов к осторожности, нюансы в своем отношении к ос-ту-пив-шим-ся они, конечно, меняли, но, безопасности ради, никогда не жгли мосты, которые могли еще не раз пригодиться. Ясно, Карла-Шарлота тоже понимала, что не-ве-зе-ние вещь преходящая, как, впрочем, и успех, и она даже сообщала об этом потерпевшему: когда скар-ла-ти-на у те-бя прой-дет, ты мне по-зво-ни. Это не было грубой бестактностью или неосторожностью, это было абсолютное тождество, знак равенства между текущим моментом и успехом.

Я бы сказал, для Карлы-Шарлоты не было ни прошлого, ни будущего, хотя бы в качестве гипотезы, она была целиком во власти настоящего. Такое отношение ко времени не составляет исключения, оно свойственно людям, живущим минутой, которые неизменно поступают так, как будто будущее вообще не существует, любые рассуждения по поводу более чем трехмесячной перспективы относят к области утопии — и ничто не может так рассмешить этих «людей минуты», как утопия, то есть вероятность того, что будущее станет настоящим. Прикидывая возможности, связанные с моментом, они делают это как эрудиты, и очень тонкие, но стоит кому-нибудь из них бросить фразу по поводу будущего (в редчайших случаях!), как обнаруживается их вопиющая наивность, непостижимая даже в том случае, если они черпают информацию только из газет, то есть практически неинформированы; живя непрерывными изменениями, они верят в неизменность шаткого равновесия, это так, но самоуравновешиваются при этом в строго определенных неподвижных рамках: в результате такой структуры мышления события тридцать девятого[14] и все последующие застигли их врасплох, от неожиданности они разинули рты, онемели, оцепенели.

Но речь сейчас не об этом; я просто хотел отметить, что образ действия Карлы-Шарлоты не был отклонением от нормы, он вписывался, за вычетом одного пункта, в контекст общепринятого, но с одной оговоркой: в отличие от других Карла-Шарлота действовала с неумолимой точностью. Тем самым она рисковала страшно обозлить того, кто, окажись он снова у власти, мог бы жестоко напомнить ей свою обиду. Но нет, ничего подобного не случалось. Меня удивляло, что при ее несомненной уравновешенности и рассудительности она вела себя столь вызывающе. Фактически, по самой своей сути, ее воззрения и обычаи были порождением ее буржуазной среды, но бросалась в глаза утрированная, почти назидательная манера, с какой она делала все то, что другие старались скрыть, сохраняя видимость приличия.