Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

холодными, гнетущими. Ее отец, личность по-своему яркая, по фамилии Ассан, вероятно аромын, то есть румын македонского происхождения, сделал себе состояние, некоторым образом волшебное, я имею в виду, что никто толком не знал его источников и размеры. Ненасытный скряга, достойный преемник процентщиков — темных фигур старого города, немногословный и безжалостный, персонаж, сошедший со страниц романа Филимона[13], он прижил троих детей — двух мальчиков и одну девочку — со своей прислугой, несчастной деревенской девушкой, на которой не женился и которая к тому же вскоре умерла. Детей отдали в немецкие пансионы, открытые у нас в стране, воспитание там было поставлено очень строго, было холодным и гигиеничным. Дома дети не бывали даже на каникулах, хозяин не выносил малейшего шума. Где они росли до школы, где проводили каникулы, не знаю, я этим не интересовался, наверное, у каких-нибудь деревенских родственников, родственники в деревне всегда найдутся. Известно только, что братья получили образование в Германии, высшее юридическое, а мама — в объеме пансиона. Когда молодые люди стали обладателями дипломов, а мама еще училась, отец выделил каждому «раз и навсегда» энную сумму (кажется, весьма скромную сравнительно с масштабами его состояния), и с тех пор они жили надеждами на наследство, надеждами, которые все не сбывались.

Помимо «суммы» и имени — ее Ассан удочерил — мама получила еще и квартиру, о которой уже шла речь. Поселившись в этом доме, молодая Карла-Шарлота вела малоприметную, малоинтересную жизнь, пока не уехала за границу. По слухам, она уехала с каким-то мужчиной, умным (кто он, я не знаю), который во время лодочной прогулки по озеру выбросил ее за борт (они поссорились). Не знаю уж, почему Карла-Шарлота тогда не утонула и кто ее спас, только со своим вспыльчивым другом она рассталась. И отправилась в Швейцарию, так как — по официальной версии — страдала болезнью легких. На родину она вернулась вконец разоренная. Что она себе думала, сказать трудно — дядья отказывались комментировать поведение сестры; то ли она рассчитывала найти там состоятельного жениха, то ли верила — старик помрет или на худой конец даст новое приданое, только явилась она без средств, без специальности, без всяких возможностей, с пустыми руками, но с тягой к роскоши и светскому образу жизни. Потом она познакомилась с Валентином, моим отцом. Красивый, обаятельный, он легко зарабатывал и еще легче тратил, был ленив, изнежен, капризен, и она тщетно старалась сделать его более солидным и рентабельным. После многочисленных и бурных ссор красавец Валентин, замуж за которого она так и не вышла, ушел от нее более или менее по-английски. Любопытно, она не пыталась использовать существование сына как оружие в борьбе за Валентина (что обычно делают женщины), то есть не брала меня домой — вначале шесть лет держала у старшего, бездетного брата, потом переправила к другому, Штефану, куда более симпатичному — иногда, редко, я приходил к ней в гости, где, и того реже, заставал Вали, я был с ним, можно сказать, незнаком или что-то в этом роде до тех пор, пока не принял решения посетить его, но позже, много позже, и это уже совсем другая история.

Какое-то время спустя (какое точно не знаю, так как не знаю, когда ушел Валентин), она все-таки забрала меня к себе, где я и пребывал, правда с перерывами, то более, то менее короткими и, по крайней мере для меня, всегда неожиданными; в этих случаях меня снова отправляли к кому-нибудь из ее братьев. Ясно, что с самого начала, когда я только появился на свет, ее это не обрадовало, она так никогда и не примирилась с фактом моего существования. В один прекрасный день у нее обосновался Муци, симпатичный верзила, с ленцой, которого она пристроила к делу, с ним это ей удалось, да еще как. Из этих далеко не полных и довольно туманных сведений видно, что Карла-Шарлота была смолоду независима и предприимчива, скорее всего в силу сложившихся обстоятельств, сама впутывалась в отчаянные ситуации, сама из них и выпутывалась. Может быть, эмоционально этому способствовало отсутствие семьи, холодный гигиенически выдержанный интернат, ханжеский и педантичный, может быть, ее чувства были обрублены уходом Вали, который бросил ее очень молоденькую, с ребенком, как говорится, на руках (на самом деле, она никогда меня на руки не брала), я мало что знаю, а мои дядья не поддерживали во мне интерес к ее молодости отчасти из приличия, отчасти потому, что в детстве они росли врозь, потом она уехала за границу, года два-три спустя после того, как они вернулись из Германии.

Даже такой суммарный обзор ее личной жизни (я здесь не касаюсь некоторых, совсем уж недостоверных эпизодов) дает представление о том, что эта жизнь была достаточно бурной, неожиданно бурной для столь твердокаменной, холодной и расчетливой женщины. С ней говорить об этом, естественно, было невозможно, я, во всяком случае, не мог и помыслить затронуть эту тему. Иногда я подозревал, что ее деспотическая выдержка призвана компенсировать поражения и унижения, в которых она не хотела признаваться или которые она отказывалась признавать за таковые. По мере того как я расшифровывал — отрывочно, неточно — ее характер, мне все больше казалось, что ее личная интимная жизнь совершенно не гармонирует с образом непреклонной женщины, бездушного автомата, каким я знал Карлу-Шарлоту. Я, правда, убеждал себя, что другая ее жизнь была для меня подобна обратной стороне луны, мне было не дано участвовать, как обычным детям, даже в ее семейной жизни, быть свидетелем повседневных отношений между женщиной и мужчиной, говорил себе, что ее инстинкт материнства (а вернее, отсутствие оного) принял совершенно иные формы, проявился в другой области, ее по-матерински покровительственное отношение к Муци было линией поведения женщины, пережившей много душевных потрясений, привыкшей владеть собой и повелевать другими любой ценой, используя для этого даже единственную привилегию — внушительную разницу лет.

С другой стороны, я не удержался еще от одной гипотезы, возникшей значительно позже, по которой ее так называемая чувственная жизнь была всего лишь проявлением властолюбия, стремлением господствовать над мужчиной, точнее, даже при помощи мужчины, который бы обеспечил ей социальное положение, необходимое для того, чтобы вести, направлять, манипулировать людьми, завлеченными престижем ее мужа, а когда становилось ясно, что последний неспособен создать ей такое положение, она избавлялась от него без сожаления, ведь он был всего лишь инструментом, оказавшимся не-при-год-ным. Возможно, однако, что Вали она любила, что стала такой с годами, возможно, старалась такой сохраниться, прибегая к чудодейственному, по ее мнению, средству — герметической изоляции в своей пирамиде на долгие часы и дни.