Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

ее гордости: она охраняет часы расслабленности, часы бессилия, когда внутреннее напряжение спадает, когда исчезает потребность блистать на подиуме. Тут необходимы кое-какие предварительные пояснения. Квартира, в остальном ничем не примечательная, в заурядном доме, имеет некоторое своеобразие. В ней — маленькая прихожая, куда выходит просторная комната для приемов — попросту говоря гостиная; слева — небольшая, моя, напротив — комната, где жил мой отец, а потом сменивший его долговязый Муци. Комната, где обитал Муци, имеет выход в коридор, там расположены кухня и прочие места общего пользования. У Карлы-Шарлоты комната, естественно, отдельная, она находится между комнатой моей и Муци. Вот тут-то и обнаруживается особенность квартиры: дверь из прихожей ведет не прямо к ней в спальню, а в другую прихожую, довольно маленькую, хотя и вмещающую эзотерический шкаф; по левую руку — большая ванная, где умывальник и унитаз, и, наконец, прямо — ее комната.

Таким образом, когда Карла-Шарлота удаляется к себе и запирает дверь в прихожую на ключ, она оказывается в крохотной собственной квартирке, где может провести не только, как обычно, ночь, но и — если она запаслась достаточным количеством провианта — даже несколько дней, что бывает очень часто. И тогда отдается приказ — ни при каких обстоятельствах не мешать ее медитациям; приказ, естественно, свято соблюдают все, даже Мария, сумасшедшая баба, которая топает, пыхтит, старается изо всех сил и вообще безупречная прислуга, если не считать того, что раза два в году она бесследно пропадает на несколько дней или недель и возвращается вся в синяках, но с таким видом, будто ничего не произошло. В своей герметической изоляции Карла-Шарлота предается медитациям, через посредство астрального тела сообщается с Великими Посвященными и, как можно предположить, восстанавливает свои оккультные силы. Но, осмелюсь думать, на самом деле просто спит как убитая, ибо не может допустить, чтобы кто-нибудь видел, как она в это время выглядит, обессиленная, опустошенная, с ввалившимися глазами.

Только эти ее фазы, свидетельства слабостей человеческих, слишком человеческих, были мне понятны, делали ее более близкой, вызывали сочувствие, она мне была тогда дорога именно тем, что беззащитна, подавлена, растеряна. Ясно, она уединялась из гордости, когда не могла предстать перед нами в своем иератическом обличье, холодная, суровая, несгибаемая, напряженная в кажущемся спокойствии, она предполагала, вероятно, что мы любили бы ее больше именно в эти минуты слабости и растерянности, а она не хотела, чтобы ее любили, отвергала всякое сочувствие и, возможно, опасалась, как бы ее не увидели такой незащищенной, прежде всего Муци, который был намного моложе нее, и вообще она предпочитала, чтобы ее уважали, боялись, а чтобы только любили — нет, не надо: она презирала людей, эти звери, говорила она, бросаются на слабого, и держала себя с близкими и знакомыми, особенно с Муци, как дрессировщица со львами или пантерами.

В каком-то смысле ее можно было пожалеть, совершенно одинокую, всегда настороженную, периоды, которые она проводила в уединении, говорили мне о том, что эта холодная, надменная высокомерная женщина боялась всех тех, кому бросала вызов, боялась своих близких, и когда мне чудилось, что она в опасности, то есть тогда, когда она отсутствовала, она делалась для меня менее далекой, более понятной; дни, которые она проводила взаперти, представлялись мне совершенно ужасными, хотя, может быть, так только казалось, я ведь искал предлога полюбить ее; к сожалению, когда она выходила из своей фараоновой пирамиды, все такая же надменная, холодная, суровая и непогрешимая, то сразу же пресекала мой непосредственный порыв, порыв существа, лишенного ласки, останавливала его так точно и быстро, что я немедленно вновь превращался в вышколенного мальчика, прекрасно воспитанного и безликого, становился таким, каким она хотела меня видеть, и образ страдающей матери — которая нуждается в моей поддержке, в моей привязанности — таял, исчезал. К тому же этот образ, возможно даже реальный, возвращался все реже, постепенно стирался. Если чувства не проявляются, они умирают.

Общее впечатление от Карлы-Шарлоты усугублялось ее манерой говорить, похожей на ровный рабочий режим машины — ни громче, ни тише, ни быстрее, ни медленнее — как все, что она делала. От того ли, что она воспитывалась в немецком пансионе, хорошо владела четырьмя языками, подолгу жила за границей, но все-таки скорее от свойства ее характера, она говорила по-румынски, разумеется, правильно, но как какая-нибудь шведская лингвистка, выучившая этот язык в Упсале, конечно, безукоризненно, безупречно, но совсем не как бухарестская жительница, претенциозная и темпераментная, так что речь Карлы-Шарлоты походила скорее на синтетический продукт, изготовленный в лабораторных условиях. Это бы еще ничего, но она произносила все слова так холодно, жестко, отчетливо, раздельно и ровно, будто обращалась к дряхлому, глухому, но несметно богатому старику, который может оставить ей наследство, или к совершенно свихнувшейся высокопоставленной особе. К тому же каждую вещь она объясняла так занудно, назидательно и примитивно, что можно было подумать — ее и вправду окружают только умственно отсталые люди.

Я не слышал, чтобы кто-нибудь произносил так слова: ее здоровье было пре-вос-ход-но. Она говорила прислуге: Ма-ри-я, при-не-си мне, по-жа-луй-ста, ста-кан хо-лод-ной во-ды. Она говорила: бес-ко-неч-но, каждый слог раздельно и четко, никакие эмоциональные акценты не возникали в ее речи и тогда, когда она отказывалась принять не-у-мест-ных про-си-те-лей или не-же-ла-тель-ных особ. Она давала указание Муци: будь лю-бе-зен, пре-кра-ти э-тот у-жас-ный шум. Так она говорила с прислугой, со мной, с моим отцом, с почетными или надоедливыми гостями, за утренним завтраком, за обедом и поздним вечером, говорила без единой ошибки, и при звуке ее голоса хотелось выть, как королю джунглей — Тарзану. Ее манера все объяснять терпеливо и подробно усиливала впечатление, что она считает тебя идиотом.

Конечно, Карла-Шарлота презирала всех, считала существами ни к чему не годными, то есть не-при-год-ными, и относилась к нам с откровенной холодной брезгливостью. И только в ее назиданиях звучали ноты трагического наставника. Терпела она нас подле себя не из нежных чувств, просто время от времени мы могли пригодиться, а эта женщина всегда нуждалась во множестве услуг, множестве людей и, поразительно, она их всегда находила, более того, эти бедняги, которым она непрерывно что-то поручала — в свойственной ей манере говорить безличными оборотами и по складам, — они еще приходили в восторг от оказанной им чести, хотя все это были важные дамы и господа, можно сказать бомонд. Она знала какой-то секрет и вертела нами, как хотела, а хотела она многого.

Конечно, она презирала нас всех, но ее иератическая манера обращаться к нам ровным голосом, произнося слова по складам, по-моему, объясняется не только безличным неуважением, под которое подпадали мы все; эта манера хорошо дополняла ее