Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

понять тех, с кем я работал и о которых он знал только то, что я ему о них сообщал, — помогал мне справляться с конкретными вопросами моей деятельности, проблемами, по своей сложности намного превышавшими мои возможности, — я был очень молод и неопытен, — помогал бороться с привычками, сложившимися в совершенно другой среде, старался научить меня сводить к оптимальному решению мои споры с самим собой. Это было очень своеобразное отношение, даже странное, состоящее целиком из доверия и заменявшее любые чувства — их собственно и не было — к родителям, друзьям, к девушке, ничего из всего этого, но и немного от всего, правда, в ином сплаве, действенной строгой нежности.

После того, как я кого-либо уже распропагандировал, убедил в правоте нашего дела, возникал вопрос, сможет ли этот юноша переступить порог теоретических дискуссий и окунуться в практическую деятельность, то есть подвергнуть себя опасности. И здесь тебя подстерегали разные неожиданности, которые мог преподнести кто угодно, даже ты сам. Высокий сильный парень Антон, который на протяжении нескольких месяцев твердил мне о своей готовности, казалось, был рожден для деятельности, для борьбы, в тот день, когда ему было предложено впервые выйти на связь, ответил коротким отказом, заявив, что… он не согласен с принципом равенства между мужчиной и женщиной, первая попавшаяся отговорка, которая пришла в его крупную, белокурую голову. Он, обычно такой румяный, сейчас побелел и покрылся потом. Дорел, вернувшись с задания, — ему первый раз поручили распространить листовки, — сказал, что не может отказаться от искусства — он играл на скрипке, вернее, нещадно пиликал в тех редких случаях, когда ему приходилось этим заниматься. Не более, чем предлог, и он это знал, было видно по его кривой, кислой усмешке, с которой он сообщил мне свою мелкую ложь. Помню, я ему сказал: не стыдно тебе, Дорел. Он стоял, опустив голову, очень бледный и криво улыбался. Толстяк Раду, увлеченный и погруженный в мир идей, обожавший теоретические дискуссии, — когда ему дали листовки, чтобы он их расклеил по городу, вернулся домой вместе со всеми листовками и сжег их, а затем уехал из Бухареста и обосновался в Яссах, поступил там в университет, потому что боялся встретиться даже с нами, его товарищами. Вскоре, после того как меня приняли в Союз коммунистической молодежи, я получил первое ответственное поручение и отправился на первое организационное собрание ученической ячейки. Один из ребят вдруг страшно побледнел, выскочил из комнаты, заперся в уборной и ни за что не хотел выходить, мы с большим трудом наконец его оттуда вытащили. Нельзя легко судить о ком-то, кто охвачен паникой, не может сдержать себя и совершает нелепый, подчас даже низкий поступок.

Страх внезапно обрушивается на сознание, затопляет его, и человек становится невменяемым, до того он теряет власть над собой. Это защитная реакция организма, и было бы несправедливым отождествлять самого человека, в принципе храброго, с теми мгновениями, когда он во власти страха, но если это случится как раз в минуту опасности, он рискует поставить под угрозу жизнь многих людей. И все-таки разве можно судить более строго тех, кто отступил, думая о возможной опасности, чем тех, кому вообще не придется проявлять ни страха, ни отваги, потому что у них даже повода не будет? Когда наступало время рекомендовать кого-нибудь, с кем уже, казалось, все было переговорено, когда ты сообщал наверх, что да, он согласен стать членом организации, Ликэ очень серьезно спрашивал: ну, а если?.. и я всегда терялся; от моего ответа, возможно, зависели теперь жизни многих, и как бы ты хорошо ни знал товарища, разве можно ручаться за то, что с ним произойдет в самый ответственный момент, сколь он на самом деле труслив, сколь непреодолимым может оказаться его физиологический страх перед пытками, сколь велико стремление истерзанного тела избавиться от дальнейших мучений. И все-таки приходилось этот ответ давать, давать за кого-то другого, хотя неимоверно трудно было поручиться даже за самого себя. Я отвечал за судьбу брата своего.

Когда я входил в квартиру тети, у меня почему-то мелькнула мысль, что Ликэ, передавая нашу районную организацию и дойдя до меня, на вопрос своего преемника, с которым мне предстояло встретиться через несколько часов, а если?.. ответил серьезно и неторопливо: «э-э-э… кто его знает, думаю, да», и это короткое «да», которое я словно услышал, меня успокоило. Я сознавал: мое смятение в тот день было вызвано тем, что я больше никогда не увижу Ликэ, незнакомца, пользовавшегося полным моим доверием, значившего для меня больше, чем отец, брат, друг, хотя он не был никем из них, и теперь в моей жизни возникает другой незнакомец, так что мне предстояло полностью переключить на него свое доверие, необходимое в практической работе, а это требовало времени. Пока же я чувствовал себя очень беззащитным. Было, конечно, полное доверие, вера в Партию, но ее конкретным воплощением являлся для меня один-единственный человек, и вот теперь он ушел, и потому я был так неуверен в себе, так уязвим. Хотя — Минерва мне свидетель, — я не искал себе в отрочестве духовного наставника, скорее, напротив, моя юность была полным отрицанием всякого авторитета, противостоянием любой попытке с любой стороны меня формировать, руководить мной или указывать мне. Первое мое сражение было с Карлой-Шарлотой. И какое!

Я устал. Я так стремительно писал, что теперь задыхаюсь, словно кто-то гнался за мной. Но чем еще мне заняться здесь, где нет ни дня, ни ночи, ни времени, — неужто глядеть на эту стену с ее малоприятными особенностями? Пишу, следовательно, существую, единственное доказательство моего существования, я еще не умер, но о себе я могу говорить уже только в прошлом.

Затем последовал «врачебный обход», значит, наступил третий день, мне сменили повязки, я должен умереть здоровым. Доктор удивленно присвистнул, когда я ему показал, сколько мною написано. Не думаю, сказал он, чтобы романист написал больше, сидя все это время за своим рабочим столом. И еще: мне было бы очень интересно прочитать… Я поморщился: имейте хоть каплю терпения, какого черта. Он покраснел и стал уверять, что не думал о… что просто э-э-э… Так о чем же он думал?! Потом он шепотом сообщил, что оказывается сильный нажим, за меня хлопочут весьма влиятельные лица, общая ситуация такова, что… не надо терять надежду — и ушел. Я надежду не теряю, надеюсь, но это не связано с вопросом о помиловании. Я почувствовал себя раздраженным.

Почему эти люди не могут понять, как нелегко приучить себя к мысли о казни — близкой,