Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

что бесследно исчезну, хотя мне сейчас двадцать лет и все во мне протестовало против такого конца. Живое существо, естественно, отвергает небытие, пытается избежать его, надо было преодолеть слепую жажду бытия или хотя бы приглушить ее. Значит, вот от чего ты отказываешься, от пива или мороженого, мистицизм сбрендившего монаха, сердито ворчал Ликэ — мы были на улице, иначе он бы орал на меня.

Нет, неправда, монахи отвергают жизнь, потому что ненавидят ее, я же, напротив, был жаден до жизни, до интенсивного биения мысли, прелести бесед, радости дружбы, жаден до любви… Любви, да, в этом было дело. Идея моя была глупая, это верно, сегодня я знаю, что выдержал пытки и преодолел ужас смерти от яростного презрения, этого мощного импульса, а не в результате продуманных упражнений по постепенному отвыканию от радости, по смирению плотских желаний, хотя кто знает… Было бы у меня время (но его нет), я бы поведал о моих скромных тренировках, это небезынтересно. Во всяком случае, непреложной истиной является то, что инстинкту самосохранения можно противопоставить только другой, того же ряда, реальный импульс, а не абстрактные суждения; при определенной интенсивности и остроте боли, умозрения рушатся, лопаются, требуется что-то другое, — ярость, ожесточение, чувство солидарности, отчаянная надежда. Во всяком случае, тогда я был таким, и, думается, было бы ошибкой говорить, что в этом состояла моя идея — глупая или нет, — скорее, это можно назвать глубокой потребностью порвать со всем, что составляло прежде мою жизнь, ненавистью и отвращением ко всему, что о ней напоминало.

Тут я, признаться, перегибаю, но когда рвешь с буржуазией и идешь в Революцию, то должно отбросить все, необходимо отречься от всего, даже от того, что выглядит совершенно безобидным, от того, что много позже может оказаться полезным, потому что никакой класс не вырабатывает только отрицательные привычки, но в момент резкого перехода рождается мощная волна, которая несет тебя с бешеной силой, и, конечно, в этот момент ты многому придаешь преувеличенное значение, иначе нельзя, и Ликэ был прав, когда усмотрел в моем поведении черты буржуазности, потому что для пролетария путь в Революцию — нечто абсолютно естественное, сознательное, — принятие на себя ответственности в определенной ситуации, — тогда как для выходца из буржуазной среды необходим разрыв со своим классом, внутренний взрыв, ярость и презрение, именно это и дает силы отмежеваться от одного мира и примкнуть к другому, прекрасному, светлому, но который пока что требует всей твоей энергии, предлагая взамен лишь страдания, даже возможно, гибель, и я мог противопоставить тем, другим, на чьей стороне еще находилась сила, только ярость и презрение.

Я миновал церковь и мчался теперь по трамвайной линии, все вперед и вперед — если за мной охотился шпик, думаю, ему пришлось попыхтеть как следует, — засевшая в голове мысль казалась пронзительной, но при этом, парадоксальным образом, ускользала от меня. Я старался вернуть себе состояние подавленности, сожаления и тревоги, ощущение непоправимости, которое владело мной недавно, и вот, после того как я сделал этот большой, бессмысленный конец, пошел медленно, настороженно, наблюдая других и находясь под их наблюдением, двигаясь наперекор смутной, но неумолимой силе по этой пустынной улице, серо-сизой, дымящейся раскаленной сталью, это состояние тревожной напряженности, щемящей грусти, которое побудило меня уйти из шумной и душной закусочной и броситься, не разбирая пути, вдоль осевших желтушных домов, плохо переносивших резкий дневной свет, оно наконец вернулось ко мне, и я силился проникнуть в смысл этого состояния, а он, несомненно, был, но тонул в каких-то абстрактных соображениях. Во всяком случае, я уже понимал не только то, что вел себя с ней безобразно тогда на набережной и что виноват перед ней не столько за эту отвратительную сцену, сколько за то, что тянул время, хотя сознавал давно, чем все это кончится, и, вместо того чтобы легко прекратить легкие отношения, дал им окрепнуть, более того, всячески старался, чтобы они стали ей жизненно необходимыми, так что разрыв произошел резко и болезненно, но теперь я понимал еще и то, что характер наших отношений, моих с ней отношений, совершенно необязательно должен был служить причиной разрыва, поскольку девушка, страдая от моего поведения и не понимая его, — я ведь ничего не мог ей объяснить, — не собиралась, по крайней мере в то время, расставаться со мной, но я сам, уверенный в том, что рано или поздно она меня бросит, испугался этого, испугался, что тогда у меня уже не будет силы, которая еще сохранилась к моменту разрыва, вот почему я так грубо бросил ее на набережной Раду-Водэ.

И, главное, я осознал, что в моей жизни вообще не было столь уж всеобъемлющей страсти, чтобы грусть, сожаления и угрызения совести — а они, безусловно, были — породили бы у меня это состояние оцепенения и смертной тоски, ощущение чего-то непоправимого, и что, вероятно, истинный мотив, заставивший меня порвать с ней, пока не поздно, был другой — стремление ослабить жажду жизни, особенно сильную в моем возрасте, не быть целиком в плену у бытия — моего собственного, — с которым, возможно, вероятно, мне предстояло насильственно расстаться, и, шагая по пустынной, раскаленной старой улице, я уяснил себе, что на самом деле я разошелся не с девушкой, а с жизнью, и бесповоротно, вот почему я испытывал теперь такую смертную тоску. Это был разрыв с собой, жадным до жизни, слабым, бесповоротно отринутым мной. Но это же низко, малодушно, вскричал я и резко остановился.

Погоня за ускользающей мыслью завела меня в район улицы Дудешти, потом я свернул на Траяна, дошел до улицы Табаку, проскочил параллельную проспекту Кэлэраши улицу Лабиринт в направлении Мынтулясы, где были слышны звонки трамваев, и уже добрался до улицы Колумбе, короткой, но с двумя поворотами, для меня небезопасными, и, поглощенный своей идеей, спохватился только после второго, машинально прижался к стене высокого, серого каменного дома. Я немного устал. Вынув не спеша сигареты, я собрался было закурить, как вдруг, прямо против меня, притормозил мчавшийся во весь опор жирный, лысый уродец. Заметив меня, он вздрогнул, попытался остановиться, но по инерции пролетел еще несколько шагов вперед, а потом, чуть не споткнувшись от резкой смены ритма, тяжело и натужно пыхтя, вытаращил глаза и перешел на прогулочный шаг. Мимо как раз проезжало такси, я его остановил, бросился в машину, назвал домашний адрес и попросил ехать побыстрее. Человечек, уже ушедший вперед, повернулся, вроде бы рванулся к машине, но она уже тронулась, и он досадливо махнул рукой — или все это мне почудилось? Не знаю, я действовал