Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

шпик, если он и вправду за мной идет, свернул налево, на улицу Принчипате, очень оживленную, и будет меня ждать чуть выше, против церкви, так как он уверен, что я выйду на трамвайную линию, и зачем же ему тогда тащиться за мной по совершенно пустой улице? А если мне повернуть направо, именно поэтому… Нет, если что-то есть, лучше это выяснить сейчас, до встречи, очень важно, чтобы я не привел за собой «хвост».

Перехожу на другую сторону и сворачиваю налево. Продолжаю двигаться медленно, хотя в этом уже нет необходимости, чувствуя себя очень подавленным: тоскую ли по ней, грущу ли, что, может быть, никогда больше не увижу Ликэ. Я говорил себе — если останусь в живых, после Победы непременно захочу постоянно видеться с Ликэ, хотя он будет, конечно, очень занят, постоянно занят, я останусь одним из тех, кто сформировался под его руководством, он будет формировать все новые и новые молодые кадры… У него было обо мне объективное мнение — возможности, достоинства, недостатки, с которыми необходимо бороться, — он изложит это в двух-трех хорошо взвешенных фразах тому, другому, который через несколько часов должен меня «получить»; но он будет вспоминать обо мне; при расставании он был задумчив: то ли жалел, что мы больше не увидимся, возможно, никогда, то ли был слишком озабочен новым заданием. Я его ни о чем не спросил, он бы мне ничего не сказал, мог бы даже осудить за излишнее любопытство, не знаю. Он только пожал мне руку, пожелал «удачи и… и…» больше ничего не добавил, стесненно усмехнулся: «до свидания» — было бы неуместно, оно подразумевало бы, что мы оба доживем до Победы, а мы предпочитали этого не касаться, думаю, он был тоже взволнован, но умел лучше скрывать свои чувства, на том мы и расстались. Как много значил для меня этот человек, о котором я не знаю ровно ничего, даже его настоящего имени, — или, быть может, знаю только одно — главное.

Человек, формировавший других, сам постоянно рискующий жизнью, он спит, где придется, ест от случая к случаю, не имеет ничего своего, кроме одежды, может в любой момент получить новое задание, уехать в другой город, где надо разобраться в других проблемах и других людях, которым надо отвечать точно, конкретно, «по делу», не допустить ошибки, быть готовым к аресту, пыткам — и выдержать. Если б у меня было время, я бы ему сказал, почему мне так не хотелось встречаться на этой улице; он бы меня внимательно выслушал и ответил что-нибудь хорошо продуманное и здравое. Он был бы прав и на этот раз. То, что он всегда прав, нравилось мне, усиливало мое доверие к нему, это был человек, не имевший права ошибаться.

Тучный папаша налил в два наперсточка ликер, поставил на место бутылку и щелкнул ключом. Он, видимо, любил, чтобы все было под запором. Пить я не стал, терпеть не могу ликер. Он подверг меня форменному допросу (с какого-то времени я вступил в полосу допросов, из которой выбрался только теперь). Он сказал, что знает мою семью, тут все было в порядке, про остальное я отвечал довольно неопределенно, как ему показалось, иронически, — и что это они так не любят иронии, есть же этому какое-то объяснение, — а результат беседы был, несомненно, отрицательный, что он мне по-мужски и заявил.

Я дошел до угла, немного задержался у школы, теперь необходимо быть особенно внимательным, я выйду на трамвайную линию, на эту бойкую улицу, узкую и кривую, надо мгновенно определить: кто стоит напротив церкви, кто идет мне навстречу, теперь, когда я двигаюсь в обратном направлении; а кто на противоположном тротуаре? Надо бы, да только на улице уж очень много народу. И потому я отказываюсь от этой мысли. Я фиксирую лица выборочно: женщин, детей, стариков исключаю сразу, меня интересуют только мужчины, и только одиночки. В Германии работают тоньше: привлекают женщин, подростков, мнимых слепцов: мужской пол в дефиците. Заворачиваю за угол, мне важно — кто у церкви. Но как раз проезжает трамвай… Проклятье! На стене школы плакат, портрет маршала[11] и лозунг, наверняка грозный, желтый трамвай дребезжит, делаю вид, что читаю лозунг, нигде трамвай так не дребезжит, как здесь, он подпрыгивает, пляшет, да что с ним, черт побери, такое, спокойно, если я не вижу его, то и он еще не может меня заметить. Резко поворачиваю, трамвай проехал, у церкви старуха в черном, рядом никого. Двигаюсь дальше, то есть возвращаюсь назад, к площади, иду быстрее, все мое внимание сконцентрировалось в зрачках: грузные женщины, несколько ребятишек, обтрепанный небритый человек читает газету. Может быть, это он и есть?.. Прохожу мимо, запоминаю его внешность, снова вперед. Все ненужное отсеивается, мои зрачки действуют избирательно. Опять трамвай, я мог бы вскочить на ходу, но нельзя, я должен быть уверен, я затем сюда и пришел. Хочется обернуться, но здесь это бессмысленно, слишком много людей, я его все равно не увижу. Впереди — толстяк с огромным арбузом, он пыхтит, обливается потом, он счастлив. Есть и такое понятие счастья.

Умираю от жажды, во рту пересохло. Я весь напряжен, но по-иному, чем тогда, когда поднимался по улице вверх, скованность прошла. Теперь я выхожу на улицу Принчипате, смотрю налево, ни души. Поседевшие от пыли деревья словно из цемента. Тоскую ли я по ней? Вероятно. Скорее, чувствую себя виноватым. Перед ней? Перед самим собой? Сейчас я шагаю быстро, смотрю по сторонам уже не так внимательно. Уродливые, темные, тесно поставленные лавчонки, прямо с улицы лесенки в три ступеньки, он может меня подкараулить в любой из этих дурно пахнущих дыр. Вполне возможно. Улица заворачивает, я резко останавливаюсь, прижимаюсь к стене, жду. Если он идет следом, ему меня не миновать. Смотрю на часы, сколько же прошло, неужели только десять минут? Давление ожидания. Глаза широко открыты, ладони влажны, я весь ожидание. Выпить бы чего-нибудь холодного. Выкурить сигарету. Сорваться бы с места и зашагать быстро, быстро, не останавливаясь; но я обязан стоять неподвижно и смотреть. Три девицы громко, вызывающе смеются. Над чем? Крестьянин в зелено-коричневой фуфайке и черной старой шляпе, худой, небритый, с испитым лицом. Две краснолицые, плотные женщины, сгорбленная старуха, немолодой офицер с черным портфелем, потный, тощий, усталый, должно быть мобилизованный штатский, два прыщавых гимназиста, две изможденные, растерянные женщины в трауре. Я выждал достаточно, можно уходить. Нет. Вот здоровый смуглый парень, довольно упитанный, но плохо одетый. Он? Провожаю его глазами, теперь он возле бензоколонки исчез, растворился