Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

по два в каждом дворе. Здесь комнаты сдавались внаем, жильцов было много, жили тесно, бедно, но со своеобразным достоинством нищих. Там же, где во дворе было только одно строение, хозяева ничего не сдавали, им нравилось жить отдельно от посторонних, за высокой железной оградой. Солнце палило, и я двигался медленно. Обычно, когда я ходил по жаре, по раскаленным улицам, как бы я ни был расстроен, я постепенно успокаивался, чувствовал себя бодрым, энергичным, внимательным; на этот раз солнцу не удавалось растопить мою скованность. Я чувствовал, что делаю глупость, но не мог остановиться.

Впрочем, мне было трудно объяснить Ликэ, почему, собственно, мне не нравилась эта улица. Выслушав мою невразумительную воркотню, он хорошенько подумал, потом удивился: «А чем тебе не нравится эта улица, парень?» Он был примерно моего возраста, может, года на два-три старше, но говорил мне «парень» и имел на то право, будучи куда более зрелым, — ясно, он много чего изведал. «Чем она тебе не нравится? — повторил он. — Тихая, чистая (чистой называлась улица, за которой не велось постоянного полицейского наблюдения), между двумя оживленными проспектами, где можно легко раствориться… я не понимаю, нет, не понимаю, чем она тебя не устраивает…» Мне нечего было возразить, я по-дурацки рассмеялся: любовные воспоминания. «А-а, — сказал он, — понятно-о», — и перевел разговор. Я и теперь не могу объяснить, почему был к нему так привязан: говорил он мало, всегда конкретно; «к делу», — останавливал он меня, когда я отклонялся в сторону и начинал «разводить теории» — «Ну, хватит, довольно, к делу»! Возможно, он мне нравился тем, что не походил на меня, был таким, каким я бы не мог стать никогда, хотя очень этого хотел, не знаю, во всяком случае, он мне казался корректным; внимательным и сдержанным. Когда я допускал оплошность и он видел, что я расстроен, то говорил тихо и серьезно: «Поначалу так бывает…» Потом вроде бы равнодушно: «А теперь к делу». Когда они меня били, то вдруг начали расспрашивать, кто такой Ликэ? (Я очень удивился, ведь только я называл его так — как же они могли узнать об этом…) Я засмеялся, потому что в этом случае действительно ничего о нем не знал, даже того, где он находится. Они разъярились (нет у них чувства юмора, очень они закомплексованы, эти бандиты), и тогда мне захотелось знать, кто он, где живет, знать и молчать, как бы меня ни пытали. Я знаю, что если бы Ликэ мог меня услышать, он бы немного подумал и сказал бы своим ровным голосом: «В данном случае это просто глупость». Он прав, как всегда.

Здесь, справа, раньше была бакалея, теперь она закрыта, осталась безжизненная вывеска да в окнах старые покоробившиеся от солнца газеты. Впечатление грустное! В квартале нет магазинов, нет даже табачных лавок, наверное, из-за того, что площадь совсем рядом, и это хорошо, потому что многие владельцы лавок связаны с ними, это их глаза и уши, бывает даже, что какой-нибудь шпик часами торчит в лавке, болтая всякий вздор, а сам в это время пристально наблюдает за тем, что происходит вокруг. Я неспешно перехожу улицу Принчипате, внимательно оглядываюсь, улица пуста, только усталые, серые от пыли деревья, деревья из цемента. Теперь я уже на другой стороне, меня тянет оглянуться, но нельзя, я должен идти вперед, если кто-то висит у меня на хвосте, у него будет преимущество, так как до самого сквера на углу, где расходятся сразу несколько улиц, мне деваться некуда. Может, если бы Ликэ не ушел столь внезапно, я бы успел ему объяснить, почему меня тяготит необходимость идти на встречу именно по этой улице, хотя я не уверен, что даже в этом случае я бы ему сказал. Да, здесь жила одна девушка, на той стороне, в нескольких шагах отсюда. Я приходил к ней, открывал железную калитку, дефилировал мимо множества окон и шел в ее комнату, последнюю в этом бесконечном доме. Сначала никто не обращал на меня внимания, сюда, в этот богатый дом, приходило много молодежи, но однажды меня засек наметанный глаз отца: я уже не был простым «посетителем», речь шла о чем-то более серьезном.

Отец был начеку. Большой, толстый, смуглый, потный, потрясающе активный, он занимался тем, что делал деньги: делать-то он их делал, но ему все было мало — такие механизмы обычно останавливаются только тогда, когда выходят из строя. Он захотел со мной познакомиться, не мог же я ему отказать. Меня пригласили к обеду — проверить, какие у меня манеры, умею ли я держаться за столом: не чавкаю ли, не хлюпаю и все такое прочее. И она и я, мы оба нервничали, хотя старались шутить, у стариков-де свои причуды, но их можно провести, притворись, что принимаешь их всерьез, и, в конце концов, что общего между этим экзаменом и нашими чувствами, правда? Я прохожу мимо окна, дом кажется пустым, мне не надо бы смотреть, но я смотрю, не видно никого, хотя там, за занавеской… Комнаты были темноватые, летом прохладные, забитые мебелью, потертой, но подавляющей своей солидностью, и она, удивительно проворная и веселая среди этих старых людей и вещей. У меня подкатывается ком к горлу, пересыхает во рту, я весь скован, хочу ускорить шаг, но не делаю этого, я прохожу мимо ее окна — когда-то я ей читал стихи: «Окно, ожидания мера, когда одна судьба склоняется к другой», — опасность еще не миновала, теперь она может мне угрожать и с этой стороны: «Как ты здесь очутился? Ты шел ко мне?» Девушка могла бы встретиться мне и вечером; остановить и как было бы тогда с назначенной встречей, с тем, кого я ждал… Что это, мучительная тоска по ней? Не знаю, я весь скован, во рту пересохло, в горле ком.

После обеда большой и черный папаша позвал меня в свой кабинет поговорить по-мужски — противное выражение, отвратительная ситуация — но что поделаешь, надо пройти и через это. Я предчувствовал, что провалюсь на экзамене, предчувствовал, не знаю почему, что не понравлюсь, и я ему действительно не понравился.

Здесь улица кончается, я должен повернуть налево, но прежде окину взором маленький сквер, несколько серых спекшихся на солнце скамеек, улицу, уходящую под углом вправо, и улицу, простирающуюся прямо передо мной; все пусто, слишком жарко. Раскаленный сквер дремлет под пылью, похожей на золу. Резко поворачиваюсь и смотрю назад, на пышущую жаром стальную ленту, струящийся вверх горячий воздух; пусто, никого. Это, правда, ничего не значит, возможно, что