Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

на моей стороне хорошие и надежные принципы, банальные в «нормальные времена», но живые и энергичные в тяжкие, когда человечество потрясено в самых своих основах; тем, кто безмятежно существует в мирные времена, бесполезно говорить о свободе выбора, о достоинстве поведения, о том, чтобы отринуть навязанное зло, потому что они, безмятежные, только пожмут плечами: конечно, само собой, и что из этого? Утешительно одно, когда эти банальности отменяются и правонарушение становится нормой, они, эти так называемые расхожие пошлости, снова наливаются силой, возвращают себе былое могущество, побуждают целые массы людей рисковать жизнью, противостоять смерти и, вопреки количественному перевесу слепой силы, опрокидывают ее, осуществляя то, что любому здравомыслящему человеку представлялось бы невыполнимым. Мера человеческих возможностей, древняя эллинская мера, не театральна, в ней нет ничего устрашающего, ничего смертоносного, она кажется естественной, привычной, если не тривиальной, но стоит начать ее отрицать, как она вырывается на волю с поразительным упорством и силой, такой, что историки после не могут найти ей объяснения, так как ее невозможно разложить на составные части.

Вот потому-то и не случайно, что я совсем не герой, герои во все времена и при всех обстоятельствах ведут себя героически, а мир никогда не бывает настолько спокойным, чтобы так или иначе не нуждаться в их прирожденном и естественном героизме; но, когда принципы человека как эталона бытия упраздняются, эти древние понятия, изношенные, привычные и обессилевшие, становятся столь мощными, что именно они рождают колоссальную энергию, придают силы весьма заурядным, невоинственным, сугубо штатским людям и посылают их в грозный бой. Между тем победители, разбившие армии, поправшие принцип «человек — мера всех вещей», любители всего ужасного, колоссального, грандиозного и театрального, принадлежащие к касте господ, — они всегда забывают о силе слабых, о военных способностях штатских, о холодной ярости миролюбивых и относятся с полным презрением к нарастающему сопротивлению масс. Но когда мирные люди поднимаются против силы и, не колеблясь, идут на смерть, то фараонская мощь обречена и ничто ее не спасет.

Вы поймете это, дорогой доктор, только тогда, когда будет слишком поздно, уже бесполезно. Не говорите, что вы всего лишь исполняете свои профессиональные обязанности, потому что ваша профессия не в том, чтобы смотреть, как убивают людей, а в том, чтобы вырывать их из рук смерти; истинные виновники — не профессиональные убийцы, эти столь странные существа, которых я понять не могу, так же как и они не могут постичь тех, кто без нужды идет на смерть; между палачами и жертвами существует абсолютная несовместимость, полная невозможность представить себе друг друга — истинные виновники те, кто помогает из равнодушия, выставляя себя простыми исполнителями, те, кто смотрит на вещи трезво в здраво и потому мирится с кошмаром, ведь «сейчас ничего нельзя сделать», существа, живущие минутой, будто бы она и есть действительность, люди, которых всегда обгоняет и неизменно повергает наземь движущаяся реальность и которые не знают, что настоящее — всего лишь мертвое отражение прошлого, что подлинным настоящим является только будущее.

Следовательно, именно то, что я не герой ни по рождению, ни по темпераменту, придает мне ценность, делает из меня представителя эпохи, которая сохранится в коллективной памяти не только благодаря кошмарам и немыслимым зверствам, нет, ее будут представлять не только те, кто совершал зверства, не только те, кто их перенес, сам не зная как и зачем, в неведении причин происходящего, нет, ее будут представлять и те мирные, штатские люди, поглощенные иными загадками мира, которые могли бы жить себе спокойно, дать событиям идти своим ходом, но которые почувствовали себя по-человечески обязанными восстать, вступить в смертельную борьбу, да, и они будут представителями этой эпохи. Идея по-настоящему могуча тогда, когда она поднимает на борьбу мирных людей, обычных, благополучных и непосредственно незатронутых. В наш век имя ей — коммунизм.

Я знаю, господин доктор, что вы скажете, когда дочитаете до этого места — и тогда я уже не смогу вам ответить, — вы скажете: наконец-то, парень, в-твоем монологе зазвучали патетические ноты, ты становишься в героическую позу, тебе страшно! Ну что ж, господин доктор, мне действительно страшно, может быть, поэтому я говорю так, но, видите ли, это же естественно, я хочу сказать нормально, что мне страшно, повторяю — я не герой, вопрос лишь в том, смогу я быть сильнее, чем мой страх или нет? Вот в чем вопрос. Знаю, конечно, что насильственное одиночество, заточение в камеру — сила, работающая против меня, как знаю и то, что наличие этой стены, с ее некоторыми малоприятными особенностями, есть жестокий и изощренный способ пытки, особенно для молодого человека с чрезмерно развитым воображением, и что свойственное молодости жизнелюбие также обернется против меня, против моего сознания, типичного для взбунтовавшегося штатского. Знаю и другое. Я обещал, когда вы мне давали тетрадь, что буду искренен, что ж, я сдержу свое слово.

Принимая во внимание, что спектакль, в котором по вашим расчетам мне суждено сыграть, в значительной степени бессмыслен, иррационален, я задаюсь вопросом, к чему сопротивляться дальше, то есть к чему продолжать сопротивляться собственному страху? На следствии, на суде, о да, там другое дело, было бы подлостью выдать своих друзей, это значило бы нанести удар по движению, в котором я состою, — тогда надо было выстоять любой ценой, надо было молчать. Но здесь? Но теперь? Кто? Да, кто бы имел право осудить меня, если, бы я дал волю своему страху? Только тот, кто сам пережил то, что переживаю сейчас я. Однако все они умерли или умрут. Да и кто узнает? Мои убийцы — завтра — будут лишены права слова, а вас (не обижайтесь) привлекут по обвинению в оскорблении памяти героя, если только вы заикнетесь, что, умирая, я выл от страха.

Никто никогда не узнает, как я умирал, а моя исповедь в этой тетради, если я дам волю страху, вообще не состоится. И кому, да, кому пойдет на пользу то, что я вел себя с достоинством перед тем, как меня умертвили, раз все равно никто ничего не узнает? Искушение велико, не так ли, господин доктор? Я убежден, вы подумали и об этом, вы, который не верит в силу абстракций, банальностей, утопий, как вы сами поспешили мне сообщить при первом же посещении, правда, после того как убедились, что я не мертв и что у меня не поврежден ни один жизненно важный орган; такое заключение вы сделали сразу, в их присутствии, что (и вы ведь это знаете) побудило их возобновить пытки, хотя и (будем справедливы) только через сутки, потому что