Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

пытками, и оба мы понимаем, что бесстрастный глаз, этот направленный на меня объектив кинокамеры, давно просигналил вышестоящим, что я делаю какие-то записи в тетради, так что мои убийцы заранее благословили его подарок. Добрый доктор, который готовит трактат о страхе, знает — у него есть опыт, — что поначалу я буду храбриться, попытаюсь вести себя спокойно, невозмутимо и даже геройски, но у него достаточно терпения, он ждет, покуда с меня слетит спесь, ему известно, что я «не тяну», он считает меня слабодушным — настоящие герои в подобных случаях дневников не ведут, во всяком случае, не занимаются самоанализом, он подозревает во мне героя мнимого, который в конце концов «расколется» прямо на страницах этой тетради, что будет способствовать продвижению науки еще на шаг вперед — он даже выступит с докладом и, вполне вероятно, получит высокую оценку в компетентных кругах.

Правда, экспериментируют надо мной и те, что держат меня здесь, откладывая казнь до тех пор, пока страх не снесет возведенную мной плотину и я не захлебнусь в нем; но, спешу оговориться, к доброму доктору это не относится, нет, не относится, при всей любви к науке он не стал бы убивать человека, даже в порядке эксперимента — он проводит опыты только над крысами, — но, коль скоро другие создали эту ситуацию, почему бы и ему (и науке) не воспользоваться. Мои палачи, те другое дело, тем было очень важно, чтобы я у них «запел», и не только потому, что каждое успешно проведенное следствие приносит прибавку к жалованью, а это всегда кстати, ведь у них семьи, но еще и от чисто психологической потребности убедить себя в том, что все люди трусливы, ничтожны и, следовательно, они не хуже других, они как все. И только добрый доктор, который посещает меня ежедневно (по крайней мере, он так обещал), врачует мои раны, дабы они не нагноились — ведь приговоренный к смерти не должен умереть от ушибов или ран, это было бы нарушением судебного приговора — добрый доктор говорит себе, что раз уж перед ним подопытный смертник (чью судьбу он изменить не властен), то почему бы и не обогатить науку, а заодно почему бы и не облегчить мою участь, ведь когда я пишу, я забываю о стене, о казни, а даже если и не забываю, то думаю не так навязчиво, не так неотступно — не правда ли? В сущности, он тоже уверен, что я «не тяну», что от этой стены с малоприятными деталями никуда не уйдешь, и я, со своей совершенно неуместной иронией, я, заурядный студент исторического факультета, не выдержу и задам представление для науки.

К тому же я кажусь ему заведомо ненормальным, ведь нет никакого смысла в том, говорит он, чтобы двадцатилетний юноша отказывался от жизни, тем более ради чего-то, что нельзя потрогать, разглядеть хотя бы под микроскопом, испытать на действие кислоты, ради чего-то весьма неопределенного, именуемого принципами. Но и мне, в свою очередь, кажется странным, почему он считает реальность раз навсегда данной, неизменной и вечной, почему не думает о том, что завтра все может быть подвергнуто переоценке, а тот факт, что столькие до меня уже «тянули», нисколько не поколебал его убежденности относительно меры человеческих возможностей, убежденности, которая владела семью живодерами, истязавшими меня всеми доступными им способами. Надеюсь, что хоть эта страница его покоробит, в то время как моя душа верхом на облачке будет с интересом и не без злорадства наблюдать, какую рожу скорчит добрый доктор, если, конечно, у него не будет причин для более серьезных эмоций, ведь даже самые невозмутимые люди попадают иногда в трудное положение, и тогда они, невозмутимые, испытывают жестокий страх. Да я и не хочу, чтобы эта тетрадь послужила ему завтра как алиби — это ни к чему. Подумать только, чем я озабочен, — размышляю о своих посмертных чувствах. Правда, очень трудно представить себя как пустоту, как ничто, — это известно. Но, дорогой доктор, я знаю, вы не ошиблись, вы правильно угадали — мне страшно.

Лучше все-таки писать, чем пытаться отдохнуть: как я ни сопротивляюсь, стена властно притягивает меня, хотя знаю прекрасно, она того не стоит. Права была мама, когда укоряла меня: ты не умеешь приспосабливаться. Собственно говоря — это мое пространство, устроенное по размерам человека, согласно весьма определенной концепции человека; но, несмотря на это устройство или именно благодаря ему, здесь человек может определить свои размеры, и здесь же, в соответствии с совершенно другой концепцией человека, он обязан определить свой человеческий масштаб. Конечно, их концепция прямо противоположна эллинской, ибо она призвана доказать, что человек слаб и безволен и что проще простого заставить его потерять человеческий облик. Остаться человеком означает здесь выдержать испытание, превосходящее человеческие силы. Здесь решается вопрос: кто — кого? Поединок концепций. Мое пространство — сцена, на которой мне предстоит сыграть, а роль свою я знаю. Я исполню ее, это неотвратимо, вот только как? Где бы ни был человек, если он представляет идею, в игре не частное лицо — люди могут быть самые разные, — в игре идея, именно она проходит проверку. Но я не могу не видеть в этом их сценарии стремления высмеять, надругаться, то есть стремления превратить трагедию (смерть человека всегда трагедия) в фарс, а меня в шута. Приговорить к смерти и привести приговор в исполнение — вот что такое казнь. Но посадить в камеру перед малоприятной стеной и оставить в полном неведении относительно дня (а точнее, ночи) расстрела — значит оставить человека с глазу на глаз с его отрицанием, его небытием и развлекаться, наблюдая над тем, какие формы примет его страх.

Бывают, несомненно, и прирожденные герои, но этих убивают сразу. Со мной же они, конечно, хотят позабавиться именно потому, что я на героя не похож, — да и вправду я не герой. Более того, во всем этом есть какая-то иррациональность, ибо те, у кого полиция, пулеметы и пушки, могут меня убить когда угодно, где угодно и как угодно. Но тогда почему не на задах казармы, у стены, в лесу, в канаве или вообще где попало? От их инсценировки несет дурацкой мистикой сверхчеловека, и я не представляю себе, чтобы подобное зародилось в мозгу у румына. В такой иррациональности, помимо жестокости, есть что-то тревожное и нечеловеческое. Сегодняшние победители не довольствуются тем, что убивают — убивают и на войне, это неоригинально; но, стремясь театрализовать мир, они превращают убийство в спектакль, в комедию.

Все эти аргументы призваны, конечно, помочь мне сохранить самообладание, человеческое достоинство; палачи не дождутся шутовского дивертисмента;