Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

этой большой неначатой тетради, ибо начать новую тетрадь — все равно что ступить на землю обетованную. К тому же чистая тетрадь, данная в мое распоряжение, — не единственное преимущество или примета того, что моя жизнь вступила в новую фазу: я получил удобную одежду, еду мне подают прямо в постель и, что особенно важно, я ложусь спать, когда захочу, сплю сколько хочу, никто не морочит мне больше голову; а для меня это очень важно, я люблю ложиться поздно, очень поздно, и всю жизнь меня терроризировали и стыдили за эту мою привычку, которая, в сущности, никому не причиняет вреда. Наконец, у меня вдоволь сигарет, и никто мне не докучает, не говорит, что я слишком много курю и тем подрываю свое здоровье. Короче, у меня есть все, что нужно для хорошего самочувствия.

И более того, помимо материальных признаков, которые я перечисляю с нескрываемым удовольствием, есть и другие, назовем их, да, назовем их духовными, которые также подтверждают мой переход на новый этап. Я покидаю свою комнату редко и ненадолго, но все-таки покидаю, и тогда те, кто меня знает, смотрят на меня со своеобразным уважением, даже некоторой симпатией, тогда как совсем недавно кое-кто из них проявлял ко мне величайшую ненависть, совершенно, думается мне, несоразмерную моей, более чем скромной, особе. И хотя личности тех, кто третировал меня с утробной ненавистью, не кажутся мне привлекательными и, со своей стороны, не вызывают во мне ни малейшего уважения, тем не менее никому не приятно, когда его встречают с такой враждебностью, таким презрением, так что перелом, наступивший в их отношении ко мне, приносит мне известное удовлетворение.

Друзья, их немного, зато настоящие, всегда относились ко мне хорошо, но, с тех пор как я оказался в нынешнем своем положении, они проявляют столь большую предупредительность, что она даже чуть-чуть стесняет меня, тем более что по отношению к ним я вел себя далеко не безупречно. Правду сказать, дружба неизменно представлялась мне одной из главных ценностей, и если я, случалось, бывал ироничен или излишне суров с кем-либо из товарищей, это проистекало именно от преувеличенного значения, которое я придавал дружбе, от острой потребности уважать своих друзей. Может быть, я требовал с них слишком много, но не для себя, а только для них же самих, требовал подчас непосильно много, мне хотелось видеть их безукоризненными рыцарями без страха и упрека, во всеоружии всех мыслимых достоинств, самим совершенством; может быть, именно поэтому я терял иногда чувство меры, бывал чересчур резок. Но, несмотря на это, их взгляды и жесты выражают теперь глубокое понимание, восхитительную нежность, разве что слегка стесненную из-за наших новых взаимоотношений.

И взгляд их помогает мне, дает силы и спокойствие. Жаль, конечно, что здесь нет библиотеки, хотя в общем оно и к лучшему: я снова зарылся бы в книги, они — моя порочная страсть, а это дало бы мне возможность бежать от самого себя, я хочу сказать, от очной ставки с самим собой, столь трудной, но столь неотложной и необходимой. Благодаря книгам мы можем жить более насыщенно, не одной, а многими жизнями, не в одной, а во многих эпохах, и это, несомненно, содействует расширению наших горизонтов и возможностей, но нельзя обойтись без того, чтобы не погрузиться иногда в самого себя, не встретиться лицом к лицу со своей сущностью, не выйти на суровый, беспощадный поединок с самим собой. Сейчас я как раз испытываю потребность подвести итоги, увидеть, что преходяще, а что способно выдержать испытание временем, и, как я уже сказал, у меня есть для этого и все необходимые условия. Хотя я уже истратился вконец, нужно выяснить, какие силы во мне еще остались и как именно следует их применить, чтобы суметь достойно преодолеть этот этап и перейти к следующему, ведь нас всегда подстерегает следующий.

Я выразился двусмысленно: если бы я не тратил себя так страстно, что бы у меня теперь осталось? — слишком мало. Я остался только с тем, что растратил, прочее не в счет, оно потеряно навсегда. Я получил многое, много, но не все равнозначно, не все прочно, и, раз в жизни взявшись за перо, я должен выверить надежность всех вещей, подвергнуть сомнению все и вся, начиная с себя самого, и сохранить только то, что прочно и неизменно. Пора начать и довести до конца этот неумолимый допрос. Опасность заключается, конечно, в неспособности сосредоточиться, в искушении спрятаться от себя, затеряться в мелочах, в описании незначительных, забавных происшествий, в том, что я могу разнюниться, бежать в слова, прежде всего в просторные, чрезмерно воздушные, неясные и пустые. Пышные, пряные, скользящие слова обладают способностью заманивать и уводить за собой, могут приукрасить и исказить твою сущность, они уносят, как река, но без слов невозможно, без слов нам не дано мыслить, и я постараюсь быть с ними построже, как бы мне ни хотелось иногда дать им волю. Как хорошо, что у меня есть эта тетрадь, я могу держать свои мысли в узде. Писать — так естественно, а в моем положении и так необходимо! Правда, я уже устал, и мне бы хотелось отдохнуть; но другие гнетущие образы обступили меня, так что лучшим и единственным укрытием оказалась все та же тетрадь.

Вначале я, пожалуй, излишне хвастался своей новой комнатой, новым положением, следовало бы отметить и некоторые, менее приятные на мой взгляд детали. Окно, например, расположено слишком высоко, и я не могу смотреть на улицу. Но я сказал себе — это поможет сосредоточиться, не стоит попусту дразнить воображение, да и что там увидишь? Поблекшие, полуразвалившиеся дома, дурацкие глухие стены; скаты и гребни крыш неказистых, криво поставленных домишек, кроваво-красные кровли и спешащих, спешащих, спешащих людей.

Аллюр — рысь или галоп — для многих стал формой существования, формой бегущей самой себя свободы. Подаренная мне тетрадь — большая и очень соблазнительная, бумага, слегка пожелтевшая, — высокого качества, однако на обложке имеется надпись: «Бактериология», и она переносит меня в микрокосм мух, клопов, вшей и белых червей — такими мне видятся бактерии в их скрытом от взора мире. Тетрадь, как я уже сказал, совершенно пустая, только на одной странице даритель четко вывел: «Формула крови» — и заполнил эту страницу до конца; всего одна запись, но, признаться, сейчас я бы предпочел иную тему. Тетрадь большая и заманчивая, но теперь, когда я пишу, я знаю, что где-то в засаде меня ждет эта окровавленная страница, лучше бы уж она осталась позади. Приятно было бы иметь стол и стул,