Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

Наиболее характерной особенностью стены являются пятна на густо вымазанной масляной краской полосе, приблизительно на середине промежутка между дверью и окном. Некоторые из них — углубления грязно-белого цвета, из-за того что краска облезла. Стена пробита до кости, то есть до кирпича. Кратеры в известке чуть шире ногтя на большом пальце руки и довольно глубоки; их немного, я насчитал шесть. Остальные пятна темнее и на ощупь, наоборот, выпуклы. Если моя гипотеза верна, они того же вулканического происхождения, только впоследствии замазаны и закрашены, поэтому чуть бледнее всей полосы и внимательному глазу ничего не стоит их обнаружить. Таких я насчитал семь. А всего тринадцать, я не люблю это число. Примечательно, что те и другие расположены по три, близко друг от друга, чтоб уж наверняка, хотя и одного было бы вполне достаточно; и только в одном месте — зачем? — их четыре. Вначале я недоумевал, почему, если взять за единицу измерения человека — а за неимением кого-либо более подходящего я использую в этом качестве самого себя — получается, что линия, по которой расположены маленькие кратеры, проходит чуть выше моих колен. Желая проверить еще одну гипотезу, я проделал эксперимент, встал на колени лицом к стене и убедился, что ямки оказались теперь на уровне горла, затылка или темени — ведь люди бывают разного роста — а в этом уже есть определенный смысл. Признаться, я никогда не любил стоять на коленях, ни в школе, ни в церкви, ни буквально, ни фигурально, а тем более неприятно здесь, в этой несколько специфической обстановке.

Я бы предпочел — во весь рост, спиной к стене, отказавшись от повязки, гневно и яростно выкрикивать благородные слова — как на картине Гойи «Расстрел в ночь на 3 мая». Вокруг — толпа, сочувствие. Но вот так, в камере, где тебя швырнут на колени, ткнут лицом в стену столь омерзительного цвета, спустят по сточному каналу, выпихнут в укромную дверцу, протащат сквозь стену, выволокут за ноги, небрежно, кое-как… Впрочем, главное в жизни, твердила всегда моя мать, это умение приспособиться. Попытаюсь, следовательно, приспособиться и я. Сознаюсь, прежде чем встать на колени лицом к стене и примериться, я заколебался, мне было стыдно делать это под взглядом неизвестного за дверью, но любопытство взяло верх, и потом, сказал я себе, он, конечно, привык к подобным зрелищам, пресытился, ведь я убежден, что мои предшественники делали то же самое, как же иначе? Отвратительное и ужасное обладают своеобразной притягательной силой.

Быть может, увидев мою смиренную иноческую позу, наблюдатель за дверью решил, что мне страшно, и проникся собственным могуществом. Есть люди, черпающие силу лишь в ужасе и покорности других, для самоутверждения им необходима атмосфера чужого страха; это особенно распространено среди мелких безымянных должностных лиц, состоящих при службе страха, существ трусливых и жалких, которые сами по себе не могут устрашить кого бы то ни было. И потом, почему мой поступок обязательно расценивать как трусость, а не как мужество? Я понял, почему предусмотрена именно эта поза, понял, для чего предназначены кран, сток и железная дверца, и попытался понять тех, кто проталкивает по канавке, тащит за ноги, открывает кран и, орудуя метлой, старательно отмывает цемент, плотно закрывает кран, потом железную дверцу — я попытался понять, что чувствуют эти люди, мне подобные, и не смог. Я не могу их понять. Они добывают хлеб свой насущный, у них семьи, верно, времена сейчас тяжелые, бесспорно, но… В известном смысле они не виноваты, не они тут правят бал, эти заплечных дел мастера, мелкие исполнители на нищенском жалованье, и все-таки, все-таки… Но это теперь не важно.

А что теперь важно? Думаю, не следует больше таращиться на эту стену с ее деталями, по преимуществу неприятными: но я то и дело отрываю глаза от тетради и невольно смотрю туда. Я досадую на себя за эту слабость, так как понимаю, — а это оказалось вовсе не трудно, — они для того и поместили меня сюда, потому и откладывают казнь, чтобы, оставленный один на один с пустотой, с неизбежностью насильственной смерти, я сдался бы, упал на четвереньки и завыл от ужаса. Это принесло бы им огромное удовлетворение, позволило бы почувствовать себя могущественными, мужчинами из касты господ. Но этому не бывать. А пока не следует больше туда смотреть.

Мне очень жаль, я уже говорил, что предшествующие мои описания столь приблизительны; в самом деле, что значит — глубиной в ладонь, длиной или шириной в ладонь, выше колен, выше затылка, прямо против сердца — etc? Все это относительно, весьма относительно. Вот если бы у меня был метр с делениями, тогда другое дело. Я же взял за единицу измерения — человека, древнюю эллинскую меру, и единственное, что у меня было, — самого себя. Знаю, я не подхожу для подобной роли, здесь нужен кто-то более значительный, сильный, человек со стальными нервами, способный противостоять сверхчеловеку на скудном жалованье, знаю — non sum dignus intrare[9], — не соответствую роли, так или иначе требующей от человека качеств исключительных, то есть именно тех, каких я лишен. Я — обыкновенный молодой человек. Я не самоуверен, даже просто недостаточно уверен в себе, во мне нет стихийной смелости, я невынослив к физическим неудобствам и страданиям и, что еще хуже, предпочитаю ответам вопросы: словом, ситуация сильнее меня.

Единственное мое оружие — ирония — в этих обстоятельствах не годится. Разве бывают ироничные герои? Итак, я беру за меру себя самого отнюдь не из-за самовлюбленности, этот выбор сулит и уже породил одни осложнения и недоразумения, но я пришел к такому решению, и впрямь не очень удачному, так как у меня нет другого выбора, другого, более соответствующего этой ситуации эталона — впрочем, само понятие человека как меры всех вещей вообще очень спорно в такой сомнительной, двусмысленной, возможно, даже подозрительной ситуации. Наблюдение за людьми с экспериментальной целью, как правило, вызывает у исследователя естественное чувство собственного превосходства; я же могу наблюдать только за самим собой, а в подобном случае и в столь специфической обстановке довольно трудно быть хорошим наблюдателем, тем более испытывать чувство превосходства.

Но разве жест доброго доктора, подарившего мне тетрадь (у меня даже нет надежды отблагодарить его в будущем) не вызван чисто научным интересом к эксперименту? Ведь не думает же он, что я идиот и расскажу здесь то, о чем молчал под