Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

вы сказали: полегче с ним, ребята, не очень-то он выносливый; как так не очень, господин врач, вскинулись они, мы его утюжим, а он, знай, молчит. Да еще и издевается над нами, оскорбленно проворчал один из них. Почему их так задевала моя ирония? Так вот, после того как вы привели меня в чувство какими-то уколами и пилюлями (чтобы я не умер? чтобы они продолжали делать свое дело?), вы меня укоряли, вытирая кровь с моих ран, говорили о несознательной молодежи, об общих понятиях, банальностях, утопиях.

Я тогда еще мало что соображал, меня переполняла боль, но это я услышал и запомнил. Я сразу понял — вы человек, для которого будущее не существует, нам двоим вовек не понять друг друга, вы реагируете только на то, что с вами случается вот сейчас, в каждую данную минуту, и называете это реальностью, все иное для вас сокрыто. Одно время мне, как старому картезианцу, казалось, что если кому-то вразумительно что-то объяснить, он в конце концов поймет, но нет, пока вам выгодно не понимать, пока вы из своего непонимания извлекаете для себя пользу, вы будете всячески его защищать. Знали ли вы, что вы трус? Вы поймете это в свое время. Знали ли, что вы авантюрист, из-за своей жадности и любви к комфорту давший втянуть себя в авантюру? Я сожалею, что действую вам на нервы, лучше оставим этот бессмысленный разговор. По правде говоря, я и сам не могу объяснить, почему отказываюсь поддаться страху, рухнуть на четвереньки и завыть от ужаса. Впрочем, я не ломаю голову, чтобы понять, почему отказываюсь. Так будем считать, что это превыше моих сил, что не могу, non possumus[10], и сменим тему.

Если мое пространство определенно — его я описал, — то понятие времени представляется совершенно туманным, так как будущего у меня нет. Настоящее скудно, тоненькая полоска, кое-какие наблюдения, остается одно — прошлое. А если, скажем, мне было бы пятьдесят и я был бы обречен, но по чисто физиологическим причинам, неужели все было бы иначе, неужели я не сводил бы счеты со своим прошлым? И разве условия человеческой жизни не таковы, что в какой-то момент ты оказываешься на пороге небытия? Воспринимает ли человек в пятьдесят лет неизбежность смерти иначе, как нечто принципиально иное? Легче ли ему, обреченному сейчас бесследно исчезнуть, от того, что он прожил на тридцать лет дольше, чем я, и легче ли мне, что я прожил на пятнадцать лет дольше одного моего двоюродного брата, умершего в возрасте пяти лет?.. По существу, у меня отняли не только время, но и пространство, немыслимое как нечто замкнутое, мое же столь ограничено, столь конкретно обусловлено, что практически его нет. Но тот, кто не знает, во имя чего расстается с жизнью, не ведает и во имя чего жил, а что может быть более жалким, чем существование, которому не находишь оправдания и сам. И все-таки будущее, сумма грядущих возможностей, живет во мне как мощная сила, и потому я ощущаю себя неотделимым от завтрашнего дня. Я дышу, я сохраняю спокойствие и продолжаю рассказ. Только так мне еще удается дышать.

Улица бессмысленно петляла. В этот полуденный час мостовая была раскалена, и я ступал по мягкому асфальту. Мне нравилось ходить днем по знойному городу, нравилось шагать ночью по бульварам, почти пустым, выдыхавшим накопленный жар; редкие прохожие выглядели тогда возбужденными и взволнованными картиной опустевшей и разгоряченной столицы. Но сейчас я был раздражен; улица петляла бессмысленно и в лучах нещадного солнца напоминала пышущую жаром стальную ленту. Мне надо было повернуть, медленно, очень медленно пройти по улице, пересечь другую — Принчипате, неторопливо двигаться дальше, внимательно присматриваясь решительно ко всему, затем снова повернуть налево, нырнуть в оживленную улицу с желтыми сумасшедшими трамваями, а через пять минут вернуться и раствориться в толпе на большой базарной площади, в хаотичных и мощных течениях пешеходов и транспорта. При известной ловкости здесь можно было затеряться сразу, уйти от слежки. Я имел обыкновение перед каждой встречей, за несколько часов до условленного срока, пройти по намеченной улице, присмотреться к ее особенностям, домам, перекресткам, предусмотреть возможности скрыться, вскочив на ходу в трамвай, схватив такси или смешавшись с людским потоком. В данном случае это было совершенно излишне, так хорошо я знал каждый двор, каждое окно, представлял себе все возможности скрыться; на этот раз я шел не то по привычке, не то влекомый предощущением какой-то иной беды.

Я чувствовал, что совершаю глупость, и все же шел, согласившись накануне встретиться именно на этой улице, чувствовал, что соглашаться не надо, и это тревожило меня. Если риск действительно был, зачем я его удваивал? И все-таки я совершал этот ненужный обход и шел дальше, хотя еще не поздно было вернуться. Но как я мог отменить встречу? Времени, чтобы сообщить об этом тому, другому, практически не оставалось, поздно было менять улицу, назначать — ему и мне — новое место встречи, все это потребовало бы не менее недели, тогда как Ликэ, я его называл так, хотя понятия не имел, как его звали в действительности, этот основательный, энергичный, спокойный парень, отвечавший взвешенно и размеренно на любой вопрос, — даже если я его спрашивал просто, который час, он и то отвечал лишь хорошенько подумав, — этот серьезный парень, пользовавшийся моим доверием и, как он давал понять, доверявший мне, к которому я так привык, должен был немедленно покинуть нашу подпольную организацию, вероятнее всего даже город, так что не мог лично передать меня кому-то другому в тех необычных условиях, в которых вообще происходила эта «передача».

Я шел медленно, как можно более медленно, внутренне сжавшись, но стараясь смотреть предельно внимательно — я наблюдал только за тем, что было в поле моего зрения, не поворачивая головы, — осматривал каждый дом, окно, двор, затем улицу в целом, лежавшую впереди меня и млевшую в горячих испарениях. Если бы я пошел быстрее, возможность неудачи уменьшилась бы, но — то ли по инерции, то ли из упрямства — я нисколько не прибавил шагу. Дома были сплошь одноэтажные и только несколько двухэтажных. Со стороны улицы они выглядели солидными, но небольшими, на самом же деле я знал, они тянулись вглубь и были очень вместительные, им просто не хотелось выставлять себя напоказ. Их владельцы были люди богатые, рассудительные, спокойные, хозяйственные, замкнутые, подозрительные. В этом месте, как раз в начале улицы, было несколько дворов, отличных от остальных: те же дома, вытянутые в глубину, но поставленные лицом друг к другу,