Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

в толпе. На всякий случай я его запомнил. Спохватившись, вздрагиваю: пока я разглядывал этого брюнета, я отвлекся от тех, кто проходил мимо меня. Смотрю им вдогонку, интересных спин нет. Если б кто-то был, он бы уже появился, это точно.

Значит, никого нет? А если он прошел по противоположной стороне? Тогда я его просто не видел. Смотрю на часы: еще десять минут. Думаю о том, что на предстоящую встречу я обязан явиться с гарантией безопасности, безусловно, без «хвоста», в противном случае под угрозой вся организация, — крупный активист, они ухватятся за ниточку, ведущую очень высоко, — эту нить я не должен давать им в руки. Ни в коем случае. Но до встречи еще есть время, я вновь и вновь все проверю, не буду заходить ни к кому, даже домой, кто-то может следить за моей квартирой и пойти по следу. Ждать дольше нет смысла, я отделяюсь от стены, шагаю широко, иду с удовольствием, теряюсь на этой огромной базарной площади, полной цветов, фруктов, народа, солнца, лета. Мне хорошо среди такого разнообразия людей, это самый пестрый квартал города.

Базар предстает красочным, непрерывно переливающимся калейдоскопом: снуют вприпрыжку желтые трамваи с красной полосой, то там, то сям мелькают потрепанные черные пролетки, покачивающиеся в ритме вальса, несутся, словно спасаясь бегством, автомобили; течет многоцветный человеческий поток со своими воронками, стремнинами. Люди продают, покупают, кричат, прогуливаются, смеются, спешат. Коричневые цыганки с цветами, полнотелые потные женщины с тяжелыми сумками: крупные помидоры, мясистый перец, синие баклажаны, капуста; служанки важно идут с крытого рынка, неся кровавые куски мяса, крестьяне группами устремляются в мрачную улочку Базака, которую образуют два ряда крохотных лавчонок; там, в полуподвалах, торговцы умудряются приткнуть прилавок с никуда не годным, но заманчивым товаром и громко зазывают покупателей; высокомерные барыни невозмутимо шествуют к центру, молоденькие служанки хихикают и шушукаются с галантными денщиками, лузгают семечки, тротуар усыпан серо-белой шелухой; мальчишки крутятся возле лотков с мороженым, лимонадом, яркими витыми леденцами; плетутся изнывающие от жары дельцы в темных костюмах и модных галстуках; спекулянты, прикидывающиеся крестьянами, торгуют овощами и фруктами, которые на рассвете скупают за сущие гроши у городской заставы, сухонький старичок продает граммофон с большой трубой и ветхий костюм; в этот знойный час по пути из одного в другой конец города здесь проходит весь Бухарест, люди останавливаются, чтобы посмотреть, спросить, о чем-то сторговаться, прицениться, сотни людей, которым доставляет удовольствие громко разговаривать, жестикулировать, шутить, оживленно смотреть по сторонам, я тоже жадно впитываю пестроту, гомон толкучки, горячее солнце.

Полный беспорядок, каждый стоит, где ему заблагорассудится, идет, куда хочет, торгует чем и где попало, покупает никчемные, смешные вещи — элегантные люди пересекают площадь быстро, в пролетке или легковом автомобиле — здесь встречается окраина города и село, дети, прислуга и влюбленные, в атмосфере народного карнавала, полного солнца, веселья и шума.

Мне удалось уснуть с большим трудом — то ли потому, что это первая ночь в новом помещении, привыкаешь не сразу… то ли потому, что она могла оказаться — ведь так? — последней, а может быть, из-за ран и ожогов (не бог весть что, но они болят) мне все чудилось, что неприятная стена валится на меня. Естественно, я лежал к ней спиной, но она придвинулась к койке, я почти физически ощущал ее, казалось, она вот-вот обрушится на меня. Не исключено, что я спал и днем — ведь я лихорадочно писал, а устав, ложился навзничь, — но как здесь отличишь день от ночи, все та же лампочка, все тот же тусклый красноватый свет, разве что еда, которую мне приносят дважды в сутки, обозначает течение времени так, как это делают луна и солнце… там. Вообще говоря, ночью здесь более шумно, работа ведется более интенсивно, заключенных приводят, уводят, слышится грохот ботинок, зачастую — вопли. Ночью страх усиливается. Ночью человеку приходят в голову дурацкие мысли, которые мучат его, днем ему странно, что он терзался по таким пустякам. Так, например, я очень озабочен, что, если утром меня ликвидируют, останутся заметки — господи, чего только я вчера не написал! — из которых следует, что автор изнывал от тоски по какой-то девице. Вот что значит писать: стоит накропать несколько страниц в тетради, обреченной на сожжение, и начинает заботить собственная посмертная репутация.

Ерунда, конечно, но ведь довольно неестественно, чтобы человек, теряющий в свои двадцать лет все, серьезно относился к тому образу, который останется после него, сохранится в памяти немногих, быстро тускнеющий образ, и только. Однако речь идет не лично обо мне, а о том, что я представляю, о той силе, что будет продолжать жить, а вместе с ней и я. Да и было-то все несколько иначе, — я говорю о любви. Я вышел на набережную и направился в сторону суда, здания в классическом стиле, с насквозь прокоптелыми стенами, зашел в закусочную попить газированной воды, так как умирал от жажды. Я говорил себе, что у меня еще будет время подумать об этой девушке, с которой я поступил действительно дурно, но другого выхода не было. После того как я провалился на экзамене у Эдипа, началось все, что полагается в таких случаях: слезы мамаши, громы и молнии смуглого тучного папаши, отчаянные протесты Антигоны, которая отстаивала свое право на счастье, ее безутешные рыдания, сочувствие разжалобившейся матери, и опять все сначала: старики обладают чудовищной энергией. Но мы, конечно, продолжали встречаться в парках, ходить в кино, гулять по набережной, пока у меня не пересыхало горло от пыли — все как обычно.

Неприятности пришли, следовательно, не от Эдипа, как это можно было бы подумать, а от меня самого, или, вернее, от ситуации. Она бы гуляла со мной вечерами, ходила бы в кино, или — как она говорила — на спектакль; понятно, ей этого хотелось, целовалась бы, ну, конечно, все так делают, и я бы себя так вел, вот только… да дело именно в этом, у меня были собрания, встречи, задания, почти всегда по вечерам, особенно задания, нельзя же в самом деле расклеивать листовки днем! Об одних встречах меня предупреждали заранее, о других я узнавал в последний момент и не имел возможности ее предупредить, зайти к ней я не мог, в телефонную трубку рычал Эдип, а кроме того, многое вообще приводило ее в недоумение: почему ты не можешь завтра вечером? Что я мог ей ответить: условился выпить пивка с товарищами… Но ты и вчера пил… А почему, когда ты со мной, ты никогда не пьешь?.. Я читал ей стихи: «Разве можно