Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

в непосредственном контакте с человеческим потоком, который катился мимо многочисленных столиков, тесно поставленных, людных и шумных. Я лишь перешел базарную площадь, сделал всего несколько шагов, миновал гостиницу «Траян» и попал в другой мир: здесь пересекалось сразу несколько узких, сдавленных, кривых улочек, мощеных дорожек с плохо освещенными лавчонками, где прилавки ломились от товаров, эти узкие каналы между улицами Виктория и Липскань выплескивали на набережную волны людей, возбужденных, багровых, нагруженных пакетами; после изнурительной беготни и упорного торга, держа в руках добычу, они замедляли здесь шаг, чтобы выпить пива, обсудить мелкие покупки и перевести дух на этом бойком месте, в заведении под названием «Подкова», полном шума и дыма. Это были нахлынувшие в столицу провинциалы, которые спускали все, что упорно откладывали месяцами, они заглядывали и в богатые магазины, но ни к чему там не притрагивались, эти люди толпились и гудели здесь, на улочках с крохотными лавчонками, люди, которые два дня метались как угорелые, чтобы сделать свои дела, повидать родственников, купить, что нужно, и малость поразвлечься; домой они возвращались вымотанные вконец, ошеломленные бешеным ритмом, в котором проводят свои дни жители Бухареста, не понимая, бедняги, того, что обитателям столицы не приходится проворачивать все за двое суток, у них есть для этого и другие дни; измученные провинциалы будут потом в восторге, что им все так хорошо удалось, а пока они «делают привал», выпивают и закусывают, громко разговаривают, все время держась стайками, чтобы не заблудиться, не потеряться в Бухаресте, этой огромной пустыне.

Мне было одиноко среди шумного веселья, дешевого, мимолетного, лоскутного, скроенного из стольких невзгод и лишений, на этом кутеже обездоленных, у которых стоптаны и башмаки и души, но в каком-то смысле было даже хорошо, что я чувствовал себя одиноким и тосковал в одиночестве. Подавленность, которую я испытывал, когда поднимался по ее улице, раскаленной и пустынной, вновь охватила меня, может быть, только чуть по-иному. Я неотвязно думал, что по-настоящему виноват перед ней не в том, что устроил ей безобразную сцену на Раду-Водэ, где когда-то был монастырь, а теперь казарма, а в том, что вообще довел до этого, допустил, чтобы дело зашло так далеко, хотя с самого начала предчувствовал, что разрыв неизбежен, но позволил ей привязаться к себе, делал все для этого, с тем чтобы потом бросить именно тогда, когда она привязалась, когда начала меня любить, несмотря на то, что я вел себя странно и непонятно, а может быть, именно поэтому. Единственное мое оправдание, что я был не в силах с ней расстаться, да, но почему же все-таки у меня достало сил с ней порвать? И, однако, я чувствовал, что не эти забытые укоры совести делают меня таким подавленным, не только они, и тогда я внезапно осознал, что за этой любовью и отказом от нее стояло столкновение иного рода, другой — бесповоротный — отказ.

Я здорово разволновался, мне не сиделось на месте, я расплатился, вышел и снова направился к базарной площади, шел быстро, широким шагом, опустив голову, один по шумной и пестрой набережной Дымбовицы, свернул на улицу Кэлэраши, пошел по ней вверх, в сторону бедного и людного квартала, что возле церкви Сфынта Винерь. Дома здесь почти сплошь одноэтажные, обшарпанные, словно прокаженные, и только в самом конце улицы несколько больших магазинов: один — мебельный, вечно пустой, на углу аптека — три каменные ступеньки ведут прямо с середины тротуара, ателье по изготовлению постельных принадлежностей, где на всеобщее обозрение вывалены красные, синие, розовые стеганые одеяла; а на паперти пасутся нищие, калеки, паралитики, скачущие на руках, как на костылях безногие мужчины, чудовищные живые скелеты, слепцы с губными гармошками, немые с шарманками и облезлыми попугаями. Чуть подальше, совсем маленькие, замурзанные покосившиеся домишки, желто-зеленые от старости и усталости, там и сям чайные, бубличные и лавочки колбасников; одетые во что попало люди, с бледными, восковыми лицами, двигались быстро, оживленно жестикулировали и громко разговаривали, не то что жители моего фешенебельного и чопорного квартала.

Я шел очень быстро, стараясь не упустить пронзившую меня мысль, которая тем не менее норовила ускользнуть. С тех пор, как началась война, я не выпил ни капли спиртного, ни разу не был в кафе, даже чтобы съесть только мороженое. Ликэ, вполне разумно, распекал меня: что это за мелкобуржуазный аскетизм, любезный, ведь организм в твоем возрасте как-никак своего требует, в частности сахара. Он был прав, мой аскетизм был, конечно, типично буржуазным, но ведь я и сам происходил из буржуазной семьи, презирал их страсть к обогащению, к обеспеченному образу жизни и чувствовал потребность именно потому, что был из их среды, порвать со всем, что хотя бы отдаленно напоминало этот мир, мир моего детства и юности. Это была идея навязчивая, согласен, но это была и потребность, почти физиологическая. Мне казались непристойными любые развлечения, когда столько людей страдают на фронтах или в тюрьмах: «Умирает кто-то, // На меня он смотрит». Однажды я страшно поссорился с Ликэ, мне удалось вывести его из терпения. И в этом вопросе, признаюсь, он был прав, но я не мог жить иначе и с тех пор не изменил свою точку зрения… вернее, тенденцию, но, чтобы не ссориться с другими, держал ее при себе.

Я считал, что в атмосфере, насыщенной смертью, когда весь мир засыпан военными сводками, когда к стереотипным идиотским формулам сводят гибель сотен и тысяч людей на фронте или под авиационными бомбами в мирных городах, когда мы сами вовлечены в деятельность, которая в любую минуту может обернуться смертью любого из нас, я должен приучить себя к возможности трагического исхода путем постепенного отказа от всяких радостей и удовольствий, отказа от всего, из чего обычно состоит жизнь. Если я останусь в живых, казалось мне, совсем нетрудно будет снова начать жить полной жизнью, в моем возрасте это не проблема, но если мне придется столкнуться лицом к лицу со смертью неподготовленным, то я могу смалодушничать, наделать массу глупостей. Зачем же мне было развивать в себе жажду жизни, усиливать то, что и так рвалось из меня, из моего юного тела. Когда Ликэ услышал о разумной необходимости привыкнуть к мысли о смерти, он пришел в ярость и прочел мне нотацию с горячностью, какой я в нем не подозревал, — правда, без достаточных к тому оснований. Он был абсолютно прав, знаю, может, я был трусом, который боялся струсить, и, несмотря на это, вернее, именно поэтому, я чувствовал, что путем упражнений должен приучить себя к тому,