Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

через несколько часов или дней, — и едва удалось тебе как-то освоиться с этой мыслью, как является кто-то и тянет тебя назад; затея пустая, возврат обманный — ведь ты снова упираешься взглядом в стену, снова один на один с абсолютным ничто, со своим небытием. Когда Монтень писал о бесстрашии перед лицом смерти, то делал различие между мгновенной смертью — несчастный случай, гибель на войне — и смертью медленной, самой трудной. Быть самим собой у последней черты удается лишь, если умозрительное отрицание небытия претворяется в состояние духа, кинестезию всего существа. И все же, как говорил Шекспир, опасно слишком долго смотреть в эту дымящуюся бездну. Мало стать сильным духом, нужно уметь сохранить в себе эту силу, опасно слишком часто искушать свое мужество.

Так о чем же я говорил? Ах, да, я вспомнил сражение с Карлой-Шарлотой. Поразительная женщина. Неправдоподобная. Если бы я не знал ее лично, сказал бы, что ее выдумали. К сожалению, не выдумали, к несчастью, она моя мать. Кроме того, все с нее и началось; ведь еще до столкновения с обществом каждый подросток вступает в единоборство со взрослым из числа его близких, в котором для юноши воплощается все то, что позже он отвергнет. Это ведь инстинктивная предварительная тренировка, без нее личность вообще не может состояться. Но, пожалуй, самой трудной, самой болезненной борьбой, какую только может вести подросток, является борьба с собственной матерью. Это и самая неравная борьба. Ореста, трагичнейшего героя, трактовали неправильно: в действительности — да, именно так — убив Эгиста, он не смог поднять руку на мать, и тогда Клитемнестра кликнула дворцовую стражу, он был схвачен и убит.

Пришлось остановиться: сердце. Конечно, в двадцать лет ты еще не сердечник, но позади у меня два тяжелых месяца. Теперь случаются головокружения, сердце бьется то слишком часто, то слишком медленно. Ничего, держись, дружище, осталось недолго. Я сказал, что госпожа Карла-Шарлота Асан — женщина потрясающая, и это так (она пишет свое имя, как Шарлотта Ассан, но я не доставлю ей этого удовольствия). Высокая. Довольно худощавая, но кажется плотной, может быть, из-за походки или манеры держаться, у нее, что называется, величественная осанка. Она ходит не спеша, твердо ступает, выпятив грудь, с гордо поднятой головой. Никогда не делает ненужных жестов, ее движения не вялы и не суетливы, все взвешено, ничего лишнего, ничего не упущено, без никчемной торопливости, без неоправданной медлительности, все точно, все вовремя. Когда она поднимается со стула, важно и с достоинством, сразу понимаешь, она хорошо знает, куда идет и зачем, она сделает то, что наметила. Уже в тот момент, когда Карла-Шарлота встала со стула, по тому, как именно она встала, можно с уверенностью сказать, она прекрасно знает не только, что ей надо сделать сейчас, но продумала и все последующие логически связанные между собой поступки и выполнит все, что наметила, так же точно и совершенно, как мысленно себе представила, вставая со стула. По ее четкому шагу, твердой поступи, выпяченной груди и поднятой голове очевидно, сколь она уверена в правильности того, что делает в данный момент, сделает вскоре, через год или через десять лет; ее уверенность незыблема и внушительна, невозможно усомниться, все будет так, как она решила. И дело тут не в физической манере держаться, а как она сама говорит, в складе ума. И даже, когда она не делает какого-то дела или прекратила его делать, это не значит, что она забыла, поленилась или просто отложила, ни в коем случае не значит, что у нее возникли сомнения по поводу его необходимости — сомнения ей методологически неведомы — это значит, она так решила, это тоже сознательный волевой поступок. Умение Карлы-Шарлоты себя поставить зиждется не только на походке, впечатляющей и запоминающейся, но и на том, как она держится — несгибаемо, прямо, с высоко поднятой головой, как смотрит поверх других (присутствуют они или нет), как весомо, отчетливо, сурово молчит, как не-за-бы-ва-е-мо говорит — так, что впечатление, которое она производит на окружающих, не носит случайного характера, складывается не само по себе, нет, оно обдумано, взвешено, выверено. Ее молчание — это тоже действие, она слушает, как бы находясь вне пределов твоей досягаемости, но будь уверен, она не склонна тебя понять, с тобой согласиться, заведомо известно — ее не уговоришь, и ответит она, как отрубит — сухо и окончательно. Когда ты ей что-то говоришь, понимаешь, это бесполезно, она уже знает, что именно ты ей скажешь, какие приведешь доводы, любой ей известен заранее, приговор вынесен уже в тот момент, когда ты открыл рот, но как водится при любой абсолютной, но просвещенной монархии, тебе дано право высказаться, пустая формальность, тем более что тем самым ты усугубляешь свое положение, ты все равно ее не убедишь и только дашь ей лишние аргументы, свидетельствующие о том, какая каша у тебя в голове и какую чепуху ты городишь. Карла-Шарлота вела себя по отношению к людям много старше ее точно так же, как и по отношению ко мне — бывшему, именовавшемуся ее сыном; поэтому очевидно, что она не умела, то есть не желала ничего обсуждать, если хотите, вести беседу, за иератическим молчанием следовал вердикт, — сухой, суровый, окончательный; причем самое удивительное, что от людей, даже важных персон, отбою не было в ее, так называемом салоне, довольно просторной комнате, они толпились шумными группками или стояли поодиночке в томительном ожидании аудиенции.

Она напоминала, то есть напоминает, заводную восковую куклу, неправдоподобно идеальную, непогрешимую, невозмутимую, и это делало, то есть делает ее нечеловеческой, невозможной. Ее неподвижное лицо не выражает ни гнева, ни страха, ни радости, ни любопытства, все человеческое ей чуждо. Черты лица правильные, высокий лоб, крупный прямой нос, большой тонкогубый рот, все как надо, кроме кожи; пергаментная, бледная, неестественная, постоянно намазанная чудодейственными кремами, да, желтушная пергаментная кожа старит ее, в остальном все как надо, кроме взора, устремленного на что-то, недоступное глазу, мимо тебя, кроме неподвижной маски, из-за которой Карла-Шарлота и кажется восковой. Очевидно, она решила производить впечатление мудрой и спокойной, но нельзя не почувствовать в том, как она ходит или просто стоит, всегдашнего напряжения, скрытой настороженности, само ее присутствие, ее молчание утомляет всех, кроме нее. Она играет роль, играет превосходно, с завидным и пугающим упорством, это видно по напряженности, которая от нее исходит, которую она прячет, но оно — лишь спокойствие, а не мудрость.

Ее атараксическое бездушие трансцендентного автомата сделано, создано усилием воли; избранная роль утомляет, в общем-то, и ее самое, но тут начинает действовать, срабатывает мистико-гигиенический образ жизни, предмет