Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

образ жизни как таковой, способствовала целостности ее личности. Ее твердая поступь, когда она шла, выпятив грудь, с гордо поднятой головой, бросая ледяные, ни к кому не обращенные взгляды, как иератически она восседала на троне, обращаясь ко всем с потусторонним видом, цедя слова по складам, как назидала, требовала, приказывала — все это, вместе взятое, было выражением ее неприкрытого стремления постоянно властвовать над собой, чтобы так же постоянно властвовать над другими, над всеми остальными. Но она с таким совершенством играла свою роль, протокольную, авторитарную и стереотипную, что походила иногда на автомат, а это, по словам одного философа, должно вызывать смех. И, несмотря на это, ей, высокой, хорошо сложенной женщине удалось навязать окружению не только свое странное имя, свой несколько шокирующий образ жизни — она афишировала провозглашенное ею право жить в свое удовольствие, — но и внушить уважение, подчас боязливое, которое долговязый Муци, страшно суеверный, пугливо озираясь, шепотом объяснял: она на все способна, у нее нечеловеческие силы.

А может быть, в обществе, где видимость принято считать за сущность, ее принимали за то, чем она им казалась, воплощением воли, энергии, ума, человеком, который все знает и, независимо от того, просят его об этом или нет, дает советы, имеющие большую практическую ценность, основанные на знании оккультных наук, — в этой фривольной среде оккультизм производил фурор. К тому же стоило кому-нибудь на минуту забыть, что перед ним сгусток энергии, и увидеть в Карле-Шарлоте всего лишь механизм, заводной, а потому немного смешной, как забывчивый получал один-два электрических разряда, соответственно мере своей забывчивости, разряды окольные и совсем не оккультные, быстро возвращавшие его к реальной действительности, отбивавшие всякую охоту смеяться. Не был ли предназначен родному сыну один такой мощный, грозовой разряд?

Думаю, сейчас уже ночь, хотя трудно ориентироваться во времени, когда неизменный кровавый свет лампочки под потолком заменяет тебе солнце, луну и другие небесные тела; я вытянулся на постели, закрыв глаза точно так, как мне предстоит вскоре лежать вечно, но уже не ощущая своего присутствия в мире. Несмотря на усталость, возбуждение не проходит, должно быть, это новая форма протеинного возбуждения, разлитого страха, а может, напротив, бунт несмиряющейся психики. Вспомнив о Карле-Шарлоте, я подумал, что мне было бы гораздо труднее перейти теперь в небытие, если бы в свое время она захотела моей привязанности, моей любви. Но она считала меня основной неудачей своей педагогической методики, хотя ни с Вали, ни с Муци не достигла больших успехов, я даже спрашиваю себя, хотела ли она действительно воспитать нас или только низвести, подчинить себе, использовать в личных целях.

Впрочем, вообще формировать чей-то характер, возможно, не так, извне, силком, по чуждой ему мерке, а только помогая развиться врожденным качествам, помогая, но не мешая; такой способ предполагает хорошее знание человека, тогда как Карла-Шарлота не делала усилий, чтобы меня понять, ни меня, ни других, наши обязанности при ней были распределены, каждый имел свою функцию, каждый должен был быть тем, что ей было нужно в данный момент.

Применяя такой агрессивный метод, можно сломать чью-то духовную структуру, уничтожить индивидуальность, но можно и натолкнуться на более прочную внутреннюю основу, и тогда неизбежен взрыв — как это было в случае со мной.

Мне никак не удается заснуть, я словно под электротоком; забавно, говорю я себе, в каком-то смысле я ее произведение, нет, безусловно, не такое, каким она хотела бы меня видеть, но все-таки я сложился под ее мощным воздействием, отталкиваясь от него.

Первое, что я узнал и что она мне внушила с методичностью говорящего автомата, — я не должен ни делать, ни говорить того, что хочу, а всегда что-то другое, чуждое мне, в соответствии со сводом правил, очень жестким, но вечно меняющимся, должен быть не таким, как в действительности, а каким следовало выглядеть в глазах других. В результате всех этих «должен», чувствуя настоятельную потребность что-то сказать или сделать, я начинал анализировать, а почему я этого хочу и что собой представляет тот, кто это ощущает, иными словами, что собой представляет тот, кто отказывается выполнять предписание и во имя чего он отказывается сделать это. Я научился не только сдерживаться, но и отказываться и, что самое главное, принимать на себя ответственность за последствия такого отказа, привык прислушиваться к своим порывам — еще не ставшим тогда осознанной необходимостью — и заглядывать в собственную душу, Карла-Шарлота понудила меня к самопознанию именно потому, что постичь меня сама отказывалась, а позже все это привело меня к бунту против враждебной власти, с ее ледяным панцирем, у которой была одна цель — успех.

Если бы она все время находилась со мной, занималась бы моим воспитанием со свойственным ей чудовищным упорством, ей, этой женщине, может, и удалось бы превратить меня в лишенную сущности покорную видимость, в лучепроводящую гладкую поверхность, хранящую только ее отражение; к счастью, было иначе. К счастью — как странно это звучит, — ведь через несколько часов они могут ворваться сюда и изрешетить меня, не сейчас, так через несколько дней, они это сделают наверняка, — и все же, хоть нить моей жизни оборвется у этой крутой, как дымящаяся пропасть, стены, я повторяю, да, к счастью.

Они не убили меня и этой ночью; хорошо ли, что у меня есть еще день жизни? Странно: я спал без просыпу, без сновидений — реакция молодого организма на переутомление. Я писал много, слишком много, торопливо, задыхаясь, но в этом мое единственное спасение, возможность не смотреть на противоположную стену с ее некоторыми малоприятными особенностями. Надо сказать, Карла-Шарлота одно время сильно занимала меня, мне хотелось понять, почему она такая невероятная, неправдоподобная. Не раз я себя спрашивал, как она стала такой, под влиянием каких обстоятельств превратилась в твердокаменное существо, неизменное, неестественное, лишенное каких бы то ни было — кроме гордыни — чувств, ведь не родилась же она такой, вооруженной до зубов и с опущенным забралом, плод чистого практицизма. Какие-то врожденные склонности у нее, конечно, были, не могло не быть, высокомерие, своеволие, властность, но я искал какую-нибудь травму, которая изменила ход ее жизни, искал сначала в стремлении оправдать ее, потом просто из любопытства.

Трудно поверить, но я имел представление о том, как она жила только на протяжении последних пяти лет, а все, что мне удалось узнать о предшествовавшем периоде, было довольно туманным; складывалось впечатление, что она и тогда была надменной и независимой, умела отделываться от всего, что ее об-ре-ме-ня-ло, даже в тех случаях, когда… Годы детства и юность были в каком-то смысле нелегкими,