Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

сейчас любить? // Все сердца стали кровью и пеплом». Нет, она не понимала. Да и чем, собственно, мог быть так занят парень моего возраста, который к тому же, ведь это так, был влюблен… Неглупая девушка могла прийти только к одному выводу, за которым следовали ревность и слезы. Еще в самом начале, когда я заходил к ней домой, ей показалось забавным, что, не успев сесть, я снимал с руки часы и клал их перед собой: «У тебя что, какое-нибудь свидание?» — «Да, свидание». Этот термин имел совершенно разный смысл для каждого из нас. Первый раз я смущенно надел часы на руку: ремешок давит… Но в следующий приход снова снял часы: у меня не было времени. Я жил торопливо, задыхаясь, во весь дух. Жил с циферблатом перед глазами. Спал с циферблатом перед глазами. Я ей не объяснял, почему не мог жить без часов. Что я мог ей сказать?

В заключение нашего «мужского» разговора Эдип без обиняков заявил: «Послушайте, молодой человек, что я вам скажу: одни делают деньги, добиваются положения, другие витают в облаках, вы принадлежите к последним». При слове «витают» он сморщился от отвращения. Все было ясно, но он тем не менее продолжал: «Поверьте мне, я ничего не имею против мечтателей, но пока я жив (тут он бросил на меня взгляд, не оставляющие надежды)… пока я жив, моя дочь не выйдет замуж за мечтателя». На этот раз «мечтатель» прозвучало угрожающе. — Если же она за вас не выйдет, а она не выйдет, то зачем, спрашивается, все это?..» Я возразил, смеясь, — вовсе я не мечтатель. Было самое время сказать: мы — мечтатели, только в совершенно определенном смысле; но я смолчал. Он отбросил мои слова коротким жестом короткой толстой руки, словно скинул их со стола, и я даже попытался проследить, как они падают на пол. На самом деле, со мной разговаривал не простой человек, не отец, а глашатай определенного класса. Люди гораздо менее индивидуализированы, чем им хотелось бы думать. Он снова заговорил: «И дело не во мне, не в моих вкусах, а в ней, Я знаю свою дочь, молодой человек, — пыхтел он, — уверяю вас, она презирает деньги, но ей необходимо все, что можно на них приобрести. Ей хочется быть элегантной, путешествовать, ведь кончится же когда-нибудь эта война, обзавестись красивым домом и автомобилем, а все это стоит денег, молодой человек, и немалых…» Лоснясь от пота, он внушал: «Не надо смеяться, юноша, я знаю, что говорю, у меня большой опыт, так было и так будет, пока мир стоит, пока существуют люди: одни стараются накопить, приумножить, занять прочное положение, укрепиться, другие только языком болтают, строят воздушные замки и остаются у разбитого корыта». Он рассуждал безапелляционно.

Не знаю, была ли она такой, как уверял ее отец, ничего особенного в ее поведении я не заметил: ей было семнадцать, хотелось погулять с любимым, развлечься, потанцевать — это естественно, совершенно естественно, даже если мир сотрясается от войны, даже если гибнут, люди, это ведь было не ее дело. А я… у меня не было времени, я не всегда мог прийти на свидание с ней — заставлял ждать барышню — иногда из вечера в вечер, она сердилась и была по-своему права. Но как было ей сказать? Я посоветовался с Ликэ. Он выслушал меня серьезно, внимательно, хорошенько подумал и степенно ответил. Я ожидал такого ответа, другого и быть не могло. Я, как огня, боялся беседовать с ней о политике, под этим она понимала и будущее, и наше собственное существование, и литературу, и вообще все. Судьбы мира ее не интересовали. Вполне искренне. Если бы она что-нибудь почуяла, то, конечно, взволновалась бы, тут же поделилась со своей мамочкой, сухонькой, большеносой и слезливой, которая начинала все более походить на старые вещи в сумрачных комнатах, а к вечеру все было бы уже известно грозному Эдипу, то-то вышла бы история… Нет, это было бессмысленно и опасно. Ликэ посоветовал мне подыскать подругу, которая прекрасно бы поняла, что такое жизнь подпольщика. Да, все было так, но я-то любил именно эту девушку, легкую, веселую, своенравную. Почему, не знаю, но любил. Может быть, именно поэтому.

В иных условиях я бы постарался переделать ее, вдруг бы это оказалось возможным, — а так, что я мог ей предложить: опасности, волнения, муки, смерть? И зачем ей лишаться своих привилегий, которые она считала вполне естественными? Она была не виновата, и я был не виноват, но я совершил другую ошибку и понял это после той тягостной сцены около казармы на Раду-Водэ, когда наговорил ей кучу несправедливостей, чтобы оскорбить ее, чтобы от ярости и возмущения она порвала со мной; я кричал на нее, потому что сердился на себя, потому что она не должна была страдать, не должна была чувствовать себя брошенной. Чтобы она не страдала впоследствии, я заявил, что люблю другую, что никаких чувств на самом деле к ней никогда не питал, потому что она глупая, необразованная, себялюбивая и легкомысленная, чего только я тогда не наговорил, сердясь на нее за то, что она плачет, на себя за то, что я груб, на то, что приходится рвать с девушкой, которую любишь, сердясь на то, что сержусь — тягостная сцена — и все это время, пока мы ходили взад-вперед по набережной, я кричал, а она плакала, все это время меня преследовало начало песни, кажется, Антона Панна[12], «Под церковный эвон на Раду-Водэ // Мы вели с голубкой разговоры…».

Может быть, мы все равно бы расстались, уж очень мы были разные, просто в какой-то момент я ощутил потребность влюбиться, именно тогда я с ней и познакомился, у каких-то случайных приятелей, потребность в любви приняла ее облик, а она как раз искала флирта, я употребил термин точно, я понравился ей, потому что ее полюбил. Вероятно, мое чувство было более сложным, но сейчас у меня нет времени разбираться, в чем состояла сложность; а там, в закусочной, где худой, как жердь, замотанный официант смотрел на меня крайне недружелюбно, потому что я пил просто газированную воду, там, в этом шуме и гаме, мне никак не удавалось сосредоточиться, чтобы как следует подумать об истинной природе своего чувства к девушке, которую я унизил и довел до слез, чтобы избавить ее от страданий.

Закусочная была большая, выходила на три узкие улицы, и стены, возле которых тянулись тротуары, были из стекла; летом стекла поднимали, так что ты оказывался