Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

но, как я убедился, можно писать и полулежа, опершись головой о стену. В этом случае красноватый свет от лампочки под потолком падает прямо на бумагу. В общем, здесь неплохо, и права была мама, когда наставляла меня: не будь разборчивым! Но настало время определиться в пространстве и, в роли любезного хозяина, показать свою квартиру.

Это не трудно. Моя комната представляет собой прямоугольник, слева и справа — стены несколько короче. Такая перспектива, конечно, субъективна, эгоцентрична, определяется моим собственным положением в пространстве — я пишу полулежа, опершись спиной о стену. Справа от меня — массивная дверь, кованная железом, с глазком, сквозь который я могу наблюдать за коридором и увидеть того, кто подойдет к двери, таким образом врасплох они меня не застанут. Недостаток же состоит в том, что через глазок можно наблюдать из коридора и за мной; незваному гостю легко проверить, в комнате ли я и чем занимаюсь, хотя ничем особенным я бы и не смог заниматься, но незваные, они такие — хотят знать, что мы делаем, даже тогда, когда мы ничего особенного не делаем. Несколько часов назад, заглянув в это окошечко, я наткнулся на огромный глаз, разглядывавший меня, и испугался: я никогда не видел глаза так близко. Отдельного глаза, глаза, так сказать, самого по себе — огромного, влажного, недреманного, изучающего меня с пристальным, я бы даже сказал, научным интересом, и сразу ощутил себя под микроскопом. От удара в зрачок я отшатнулся, но напрасно, так как все равно остался под наблюдением. Чего хотел глаз? Он ведь не собирался даже войти.

Как бы то ни было, дверь сделана на совесть, она защищает меня, охраняет от воров и злоумышленников. Слева — окно, как я уже сказал, оно расположено слишком высоко и напоминает церковное. Днем сверху струится свет, но косой, жидкий, скупой, почти неприметный. Счастье, что под потолком лампочка, которая горит всегда; ее взор денно и нощно прикован ко мне, он неотступно надзирает за мной, выключатель не у меня в комнате, он где-то в другом месте, у кого-то другого, у кого именно — неизвестно, но этот кто-то может погасить ее по собственному желанию или по указанию свыше. С более длинной стороны стена ничем не примечательна, впритык к ней мое ложе, суровое, как того требует современная медицина, которая считает, что человеку противопоказано спать в удобной мягкой постели; строгость кровати — под стать, духу нашего времени, времени суровой казарменности, эпохи войны. С этой стороны стена чуть длиннее, чем кровать, но незначительно. Стена напротив похожа на ту, что сзади, но имеет некоторые детали, пожалуй, малоприятные. Пол цементный, серый, как дохлая крыса. Но бывает ли идеальное жилье? От длинной стены до другой, то есть от койки до противоположной стены, расстояние в один средний шаг. Отмечу, что снизу вдоль стен идет широкая полоса, густо выкрашенная масляной красновато-каштановой, цвета раздавленного клопа, краской, это не вполне в моем вкусе, по причинам чисто эстетического порядка, но, как говорит моя мама, не надо быть разборчивым.

Если встать лицом к стене, полоса оказывается чуть ниже моей груди, ее край приблизительно на уровне солнечного сплетения, эта полоса малоприятного колера бежит вдоль всех четырех стен, так что цветовая гармония не нарушается ни одной архитектурной деталью другого тона, например дверью; я имел в виду не полосу, когда упоминал о неприятных деталях стены, что напротив меня, которая, поскольку я лежу в кровати и пишу, маячит прямо перед глазами, и волей-неволей, отрываясь от своих записей, я смотрю на нее.

Я бы предпочел обойтись без описания этой стены, но, чтобы лучше понять какую-либо ситуацию, всегда необходимо предварительно описать ее как можно более точно. Поглядим фактам в лицо: то обстоятельство, что лампочка горит круглые сутки и ее нельзя погасить изнутри моей комнаты, а только извне, что ее гасит только кто-то другой, можно было бы отнести, скажем, к обычаям этого дома; то обстоятельство, что массивная железная дверь открывается извне и ее нельзя отворить изнутри, можно было бы счесть просто-напросто архитектурной особенностью; но малоприятные детали стены, которая теперь, когда я лежу на кровати, опершись спиной о стену сзади меня, и пишу, торчит прямо передо мной, — эти детали совершенно иного свойства.

Пол в моей комнате, как я уже говорил, цементный. У основания антипатичной мне стены цемент сбегает вниз, образуя прогиб, продольно срезанный этой самой стеной так, что получается усеченная ложбинка, маленькая канавка, глубиной в одну вертикально поставленную ладонь и шириной в две поперек протянутые ладони. Глубина и ширина канавки, однако, не всюду одинаковы: начиная от двери, где размеры нам уже известны, канавка плавно расширяется и углубляется, у стены с окном она уже довольно большая, глубиной приблизительно в две вертикально опущенные ладони и шириной в четыре; от двери к окну ложбинка идет, таким образом, выраженно и довольно резко под уклон. О, отсутствие естественнонаучного мышления, чрезмерная гуманитарность: в чем все-таки подлинный смысл того, что от кровати до противоположной стены всего один средний шаг, что клопиного цвета полоса на стене доходит мне до солнечного сплетения; что это за размеры, которые исчисляются ладонью в длину, ладонью в ширину, ладонью в глубину, каковы размеры ладони человека, среднего шага, каков рост человека — может ли вообще человек служить мерой вещей? Но, за неимением лучшего, я пользуюсь этой мерой, то есть самим собой, хотя могу ли я служить мерой человека? Разумеется, нет, но ничем лучшим я не располагаю.

Я устал, надо немножко передохнуть. Но сначала все-таки следует завершить описание этой стены, вернее, ее деталей, преимущественно малоприятных. У двери, все а той же зоне, вымазанной липкой масляной краской, находится кран, который, вероятно, открывается только специальными клещами — если он вообще открывается — и то, наверно, с немалым трудом, так что я не могу им пользоваться, как не могу ни потушить свет, ни открыть железную дверь. Возможно, существует связь между краном и цементным стоком — вода смывает кровь, это тем более правдоподобно, что в конце канавки, у окна, есть маленькая, едва приметная железная дверца, открывающаяся, безусловно, только особым ключом, так же как и кран, и инструменты эти хранятся у определенного лица, который пользуется ими только в строго определенных случаях. Железная дверца выкрашена в тот же клопиный цвет, что и полоса, идущая вдоль стен, так что ее не сразу заметишь, но при более внимательном взгляде ее можно различить — и тогда уже невозможно отвязаться от мысли о ней. Размеры пробитой в стене маленькой железной двери позволяют удалить из помещения тело,