Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

оставила в ее душе свой ослепительный свет. Она вновь переживала последние пять лет, проведенные в Париже, эту ежедневную горячку, эту безумную деятельность, этот чудовищный ураган миллионов, ворвавшийся в ее жизнь и совершенно перевернувший ее. И она чувствовала, как из-под этих еще дымящихся развалин уже тянутся к солнцу ростки, обещающие распуститься пышным цветом. Если Турецкий национальный банк и рухнул вслед за Всемирным банком, то Всеобщая компания объединенного пароходства не только устояла, но и преуспевает. Она снова видела перед собой волшебное бейрутское побережье, где среди огромных складов возвышались здания управления, с плана которых она в эту минуту стирала пыль; Марсель стал преддверием Малой Азии; Средиземное море завоевано; народы сблизились между собой – быть может, даже примирились. А ущелье Кармила – акварель, которую она в эту минуту снимала со стены! Ведь еще совсем недавно она узнала из одного письма, что там сейчас выросло многочисленное население. Поселок вокруг рудника, первоначально насчитывавший пять сотен жителей, превратился теперь в целый город с многотысячным населением, со своей культурой, с дорогами, заводами и школами, оплодотворившими этот безжизненный и дикий край. Затем пошли трассы, нивелировочные чертежи и профили для железной дороги из Бруссы в Бейрут через Ангору и Алеппо, целая серия больших листов, которые она сворачивала один за другим. Разумеется, пройдут годы, прежде чем по ущельям Тавра промчится паровоз, но жизнь уже приливает к ним со всех сторон; в землю, где была колыбель человечества, уже брошены семена новых поколений, и будущий прогресс с необычайной силой расцветет в этом чудодейственном климате под жаркими лучами солнца. Не здесь ли возродится мир и человечество получит наконец простор и счастье?

Каролина крепко перевязала сверток чертежей. Брат, ожидавший ее в Риме, где им обоим предстояло начать новую жизнь, просил ее особенно тщательно упаковать их. И вдруг, затягивая веревку, она вспомнила о Саккаре, находившемся, по слухам, в Голландии, где он затеял новую колоссальную аферу – осушение необъятных болот: с помощью сложной системы каналов он хотел отвоевать у моря целое маленькое королевство. Да, он был прав: деньги все еще служат тем удобрением, на котором произрастает человечество будущего; отравляющие и разрушающие деньги становятся ферментом всякого социального роста, перегноем, необходимым для успеха всех великих начинаний, облегчающих существование человека. Неужели на этот раз для нее все разъяснилось, неужели ее неистребимая надежда покоилась на вере в необходимость труда? О боже, неужели над всей этой развороченной грязью, над этим множеством раздавленных жертв, над всеми этими невыразимыми страданиями, которыми человечество платит за каждый свой шаг вперед, возвышается неведомая и далекая цель – нечто совершенное, прекрасное, справедливое и окончательное, – цель, к которой мы идем, сами того не сознавая, и которая наполняет наши сердца непреодолимой потребностью жить и надеяться?

И Каролина, с неувядаемо юным лицом, увенчанным седыми волосами, была радостна, несмотря ни на что, как будто каждый апрель, возвращавшийся на эту дряхлую землю, приносил ей молодость и обновление. Вспоминая о том, как стыдилась она связи с Саккаром, она думала также об ужасающей грязи, которой люди запятнали и самую любовь. Зачем же взваливать на деньги вину за те мерзости и преступления, которые они порождают? Разве менее осквернена любовь – любовь, созидающая жизнь?

Мечта

I

В суровую зиму 1860 года[1] Уаза замерзла. Равнины Нижней Пикардии[2] замело снегом; северо-восточный ветер принес обильный снегопад, и на Рождество весь Бомон затянуло белым саваном. Начавшийся утром снегопад к вечеру изрядно усилился, мело всю ночь до самого рассвета. В верхнем городе, на улице Орфевр, упиравшейся в северный фасад собора, намело сугробы, ветер бился в портал Святой Агнессы[3] – старинный портал позднероманского, почти готического стиля, при гладком фасаде обильно украшенный скульптурами. Назавтра, к утру, снега намело почти на три фута.

Улица еще спала, утомленная вчерашним празднеством. Пробило шесть часов. В синеватой мгле рассветных сумерек под медленно и упорно падавшими снежными хлопьями маячило лишь одно живое существо – девятилетняя девочка. Всю ночь она провела, притулившись возле врат, дрожа и пытаясь закутаться поплотнее в свои лохмотья, голова ее была замотана драным платком, на босых ногах грубые мужские башмаки. Похоже, исходив весь город, она сдалась, упав в изнеможении. Ей казалось, что она очутилась на краю света, одна-одинешенька, совершенно всеми заброшенная. Бедняжка совсем ослабла от терзавшего ее голода и смертельного холода, сердце ее глухо билось в груди. Задыхаясь, она прекратила борьбу, лишь тело под резкими порывами ветра, взметавшего снежные вихри, машинально следовало инстинкту, повелевавшему двигаться и искать убежище меж древних камней.

Час за часом шло время. А девочка все сидела, прислонившись к основанию колонны, в простенке меж створок дверей в глубине портала. На колонне была установлена статуя святой Агнессы, тринадцатилетней мученицы, такой же девочки, как она сама, – с пальмовой ветвью и агнцем у ног. А в горельефе тимпана над вратами разворачивалась легенда о принявшей обет безбрачия невинной девочке, изложенная с наивной верой: вот префект, сына которого она отвергла, отправляет ее, нагую, на поругание в непотребный дом, и мгновенно отросшие волосы плащом укрывают девственное тело[4]; вот пламя костра, отпрянув от ее ног, опаляет палачей, поджегших хворост. Агнесса творит чудеса и после смерти: так, Констанция, дочь императора, прикоснувшись к ее мощам, исцеляется от проказы; священник Павлин, мучимый плотским желанием, по совету папы римского преподносит перстень с изумрудом статуе Агнессы, святая дева протягивает палец, а затем вновь сгибает его; дар Павлина, освободившегося от греховных помыслов, можно видеть на пальце статуи и по сей день. В верхней части тимпана Агнесса наконец-то возносится на небеса, где Иисус сочетается браком с этой совсем юной девочкой, даруя ей поцелуй вечного блаженства.

Но когда на улице задул ветер, хлестнул в лицо взметнувшийся снег, угрожая завалить сугробами порог, девчушка перебралась глубже, прижавшись к святым девам, стоящим на колоннах в расширяющемся дверном проеме. Это были спутницы Агнессы, сопровождавшие ее святые мученицы: три справа – Доротея[5], питавшаяся в заточении чудесно ниспосланным хлебом, Варвара[6], запертая в башне, и Женевьева[7], непорочная дева, которая спасла Париж от разрушения; и три слева – Агата[8], с истерзанными и отсеченными грудями, Христина[9], замученная своим отцом, бросившая ему в лицо кусок своей плоти, и Цецилия[10], которую возлюбил ангел. Над ними уходили ввысь арками еще три сомкнутых ряда