Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

находится примерно в тридцати лье от Парижа, куда можно добраться за несколько часов, кажется, что он все еще обнесен древними крепостными стенами, от которых сохранились всего три заставы. Люди, которые вот уже пять веков живут здесь, неизменно придерживаются тех же старинных обычаев, передаваемых от отца к сыну.

Разгадка всему этому – собор: он породил все, что здесь существует, и все это бережно хранит. Он подобен патриарху, громада среди горстки низеньких домишек, похожих на выводок дрожащих птенцов, укрывшихся под его каменными крылами. Здесь живут только ради собора, живут собором; ремесленники трудятся и лавочники торгуют лишь для того, чтобы прокормить и нарядить собор с его духовенством; и если доведется встретить нескольких обывателей, то это последние верные прихожане, остатки ушедших в небытие людских толп. Собор – это сердце города, улицы – его артерии, у города нет своего дыхания, за него дышит собор. И поэтому здесь живет душа другой эпохи, оцепенение веры, принадлежащей прошлому; этот замкнутый, как монастырь, закрытый город источает аромат былого мира и истовой молитвы.

В этом таинственном городе ближе всего к собору, плоть от его плоти, стоял дом, где отныне жила Анжелика. Должно быть, когда-то давным-давно некий кюре выдал разрешение строиться здесь, между двумя контрфорсами, основателю гильдии мастеров-вышивальщиков, стремясь накрепко привязать к собору мастера церковных облачений.

Громада церкви с юга нависала над узким садом: с обеих сторон его обхватывали боковые приделы, окна которых выходили на цветочные клумбы, в торце вздымался стройный неф, который поддерживали аркбутаны, а сверху надвигалась массивная кровля собора, крытая свинцовой черепицей. В глубину этого сада, где привольно росли только плющ и самшит, никогда не пробивалось солнце; но вековая тень, падавшая с гигантской шатровой апсиды, овеянная чистотой молитвы и могильных плит, все же была мягкой и пахла свежестью. В этот зеленоватый полусвет, в его спокойную прохладу проникал лишь звон соборных колоколов. Но сам дом, впечатанный в старые камни, вмурованный в них, впитал их холод и их кровь. Дом вздрагивал от любых церемоний, совершаемых в соборе: торжественные мессы, рокот органов[15], голоса певчих, даже сдерживаемые, робкие вздохи молящихся гулко отдавались в его стенах; дом раскачивался в ритме священного дыхания, идущего из незримого источника, а порой даже казалось, что сквозь вобравшую церковное тепло стену просачиваются пары благовоний.

Пять лет Анжелика росла в этом доме, словно в монастыре, отрешенном от мира. Выходила она только по воскресеньям к утренней семичасовой мессе. Юбертина, опасаясь дурного влияния, добилась разрешения не посылать девочку в школу. Этот старый, замкнутый в себе дом в мертвенном покое сада стал для Анжелики целой вселенной. Она жила в мансарде, в комнате с белыми стенами; спускалась по утрам на кухню завтракать; затем отправлялась в мастерскую на втором этаже; и эти старинные помещения, хранимые веками в первозданном виде, да еще каменная винтовая лестница, ведущая в ее башенку, составляли все ее жизненное пространство, ибо она никогда не входила в спальню Юберов и крайне редко бывала в гостиной на первом этаже, а именно эти две комнаты были переделаны в соответствии с современными вкусами. Деревянные балки в гостиной были оштукатурены; потолок украсили карниз с пальметами и лепная розетка в центре; во времена Первой империи комнаты оклеили бумажными обоями с крупными желтыми цветами, тогда же добавили беломраморный камин и мебель красного дерева: геридон, канапе и четыре кресла, обитые утрехтским бархатом. В тех редких случаях, когда Анжелика заходила в гостиную, чтобы сменить образцы вышивки, вывешенные перед оконным стеклом, она выглядывала в окно, и ей открывалась все та же неизменная улица, упирающаяся в портал Святой Агнессы, прихожанин, толкающий дверь собора, которая беззвучно закрывалась за ним, напротив – ювелирная лавка и рядом свечная с выставленными там дароносицами и высокими свечами, оба заведения, похоже, вечно пустовали. Во всей округе Бомон-л'Эглиз от улицы Маглуар за дворцом епископа до Главной улицы, куда выходила улица Орфевр, и Соборной площади, где высились две башни, царил покой. Он витал в дремотном воздухе бледного дня, медленно ниспадая на пустынную мостовую.

Обучением Анжелики пришлось заниматься Юбертине. Правда, она придерживалась расхожего мнения, что женщине достаточно уметь грамотно писать и знать четыре арифметических действия. Но ей приходилось бороться с рассеянностью девочки, которая вечно глазела в окно, хоть вид отсюда открывался весьма унылый, так как окна выходили в сад. Единственной страстью Анжелики было чтение; хотя Юбертина регулярно устраивала диктанты, читая отрывки из рекомендованных классических произведений, девочке так и не удавалось написать хотя бы страницу без орфографических ошибок. И все же у нее выработался красивый почерк, изящный и в то же время твердый, напоминавший неровный почерк, каким славились дамы былых времен. В остальных дисциплинах – таких, как география, история, арифметика, – она отличалась полной невежественностью. Что хорошего в науках? Какая в них польза? Зато позже, перед первым причастием, Анжелика с такой истовой верой выучила от корки до корки катехизис, что поразила всех своей памятью.

В первый год супруги Юбер, несмотря на мягкость характера, нередко приходили в отчаяние. Анжелика, которая обещала стать весьма искусной вышивальщицей, обескураживала их внезапными резкими перепадами настроения, необъяснимой ленью, вдруг одолевавшей ее после нескольких дней образцового прилежания. Порой она вдруг становилась вялой и скрытной, таскала из буфета сахар, краснела, отводила глаза, а если ее ругали, грубила в ответ. Порой, когда ее пытались призвать к порядку, эта гордячка отвечала вспышкой безумного ожесточения, топала ногами, грозила кулачком, готовая громить все вокруг. Тогда они в страхе отступали от маленького чудовища, решив в испуге, что в нее вселился бес. Да кто же она такая? Откуда взялась? Эти подкидыши нередко плод порока или преступления. Дважды супруги решали избавиться от нее, вернуть в Попечительский совет, сожалея, что приютили девочку. Но каждый раз ужасные сцены, от которых содрогался весь дом, завершались потоком слез, пылким раскаянием, Анжелика бросалась на пол, требуя, чтобы ее наказали, причем с такой страстью, что приемные родители неизменно ее прощали.

Постепенно влияние Юбертины возобладало. Она была прирожденным воспитателем, в ней сочетались душевная доброта, благородные манеры, внутренняя сила и кротость, трезвый ум и ровный характер. Она учила Анжелику отречению и покорности, отказу от страсти и гордыни. Жить – значит повиноваться. Необходимо повиноваться Богу, родителям, властям – целая иерархия почитания; стоит выйти за рамки, и ты загубишь свою жизнь. Поэтому после каждой бунтарской выходки, желая преподать девочке урок смирения, Юбертина в качестве наказания поручала Анжелике какую-нибудь черную работу: вытереть посуду, вымыть пол в кухне, – и заставляла довести все