Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

И еще долго, пока не пробило восемь часов и окончательно не рассвело, беззащитная девочка сидела в своем укрытии. Если бы она не утаптывала снег, ее бы засыпало по самые плечи. Старинные двери за ее спиной затянуло снежной пеленой, как горностаевым мехом, они были такие же белые, как и временный алтарь под серым каменным фасадом, таким гладким, что на нем не осело ни снежинки. Зато большие статуи святых мучениц под арочным сводом снег окутал целиком, от белых ног до волос, сверкающих непорочной белой пеленой. Выше, в сценках, размещенных в тимпане над статуями, снег прорисовал резкими светлыми штрихами маленькие фигурки святых на темном фоне в изгибе свода; и так до заключительной сцены вознесения Агнессы: казалось, что там архангелы славят ее, осыпая ливнем белых роз. И водруженная на колонне статуя маленькой девственницы, с белой пальмовой ветвью и белым агнцем, сияла незапятнанной снежной чистотой невинного тела в этой ледяной недвижности, заморозившей неудержимый взлет всепобеждающего целомудрия. А у подножия статуи скорчилось другое тело, застывшее тело несчастного ребенка, тоже белое, как снег; девочка словно окаменела, и ее было уже не отличить от статуй дев-мучениц.

Но вот где-то справа в цепочке сонных фасадов домов со стуком распахнулись ставни, что заставило девочку встрепенуться. Открылось окно на втором этаже дома, прилепившегося к собору. Из окна высунулась очень красивая темноволосая дама лет сорока; увидев, что ребенок пошевелился, она, несмотря на сильный мороз, на минуту придержала обнаженной рукой створку окна. На ее спокойном лице промелькнули жалость и удивление. Затем, поежившись от холода, она затворила окно. Под старым порванным платком женщина успела разглядеть белокурую девчушку с фиалковыми глазами; вытянутое личико, стройную лилейно-изящную шею, поникшие плечи; о том, что в посиневших от холода ручонках и почти онемевших ножках теплится жизнь, свидетельствовало лишь легкое облачко вылетавшего изо рта пара.

Девочка по-прежнему не сводила глаз с дома. Этот узкий двухэтажный, очень старый домик, построенный в конце пятнадцатого века, притулился меж двух контрфорсов собора, как бородавка между пальцами на ноге великана. Но благодаря такому положению здание прекрасно сохранилось: цокольный этаж – каменный, верхний с деревянным каркасом, облицованным кирпичом, над мансардой на добрый метр выступал щипец крыши, в левом углу выдавалась башенка, где в узком оконце над лестницей еще сохранился старинный свинцовый переплет. Однако здание явно претерпело ремонт и перестройку. Черепица на крыше, должно быть, была уложена уже во времена Людовика XIV. Несложно было распознать и другие новшества той же поры: в мансардном окне, пробитом в навершии башенки, оригинальный витраж заменили на деревянный переплет с частой расстекловкой. От трех сомкнутых оконных проемов во втором этаже осталось два, средний наглухо заложили кирпичами, что привнесло симметрию, как у выстроенных позднее соседних домов. Переделки на первом этаже тоже были видны невооруженным глазом: под лестницей вместо прежней двери, обитой железными полосами, появилась дубовая, украшенная резьбой. Центральную стрельчатую арку сузили, а основание и верх замуровали, так что вместо остроконечного проема, прежде выходившего на замощенную улицу, получился прямоугольный, наподобие большого окна.

Девочка, сама того не замечая, все смотрела на это старинное, солидное, содержащееся в образцовом порядке жилище. На прибитой слева от входа вывеске стершимися черными буквами на желтом фоне было выведено: «Юбер, мастер церковных облачений». Она читала эту надпись, и тут ее внимание привлек стук распахнувшейся ставни. На этот раз открылось квадратное окно на первом этаже: в окне показался мужчина: изможденное лицо, нос, напоминавший орлиный клюв, выпуклый лоб, густые, совсем седые волосы, хотя ему нельзя было дать больше сорока пяти; он тоже минуту не отрываясь смотрел на девочку, у губ обозначилась горестная складка. Сквозь мелкие зеленоватые стекла было видно, что он повернулся, махнул кому-то рукой, и в окне снова появилась та же красивая женщина. Они застыли бок о бок с печальным видом, не сводя глаз с девочки.

Вот уже четыреста лет в этом доме жила семья Юбер, где из поколения в поколение передавалась профессия вышивальщика. Предок, поставлявший церковное облачение для священников собора, выстроил этот дом еще при Людовике XI, другой Юбер при Людовике XIV[11] произвел переделки; а нынешний владелец дома, как и все в роду Юберов, здесь расшивал золотом ризы и туники. В двадцать лет он влюбился в шестнадцатилетнюю девушку по имени Юбертина, причем влюбился так страстно, что, получив отказ от ее матери, вдовы чиновника магистрата, похитил девушку и женился на ней. Она была изумительной красавицей, это и определило всю историю их любви, их радость и горе. Когда, восемь месяцев спустя, беременная Юбертина пришла к больной матери, та на смертном одре лишила ее наследства и прокляла. В тот же вечер Юбертина родила, ребенок умер. Но упрямая мещанка, упокоившись на кладбище, за гробовой чертой так и не простила дочь; с тех пор, несмотря на горячее желание, у Юберов больше не было детей. И двадцать четыре года спустя они все еще оплакивали свою утрату, однако теперь уже не надеялись, что покойница когда-нибудь снимет с них проклятие.

Смущенная их пристальным вниманием, малышка забилась за колонну святой Агнессы. К тому же ее беспокоило, что улица начала пробуждаться: открывались лавки, из домов выходили люди. Улица Орфевр, упиравшаяся в боковой фасад церкви, завершилась бы тупиком, если бы от апсиды у дома Юберов, с другой стороны, улица Солей не опоясывала храм узким коридором, доходя до главного фасада, обращенного на Соборную площадь. Две прихожанки, шедшие мимо, с любопытством посмотрели на маленькую попрошайку, которую в Бомоне видели впервые. По-прежнему медленно и упорно падал снег, с наступлением мертвенно-бледного дня холод, казалось, лишь усилился, под глухой пеленой громадного белого савана, накрывшего город, был слышен лишь отдаленный шум голосов.

Но когда Юбертина отправилась в лавку за хлебом, так как служанки у них не было, и на обратном пути неожиданно предстала перед маленькой дикаркой, та отшатнулась, стыдясь, что от нее все отказались, будто была повинна в этом.

– Малышка, что ты здесь делаешь? Кто ты такая?

Но та не ответила, пряча лицо. Однако от холода девочка уже не чувствовала ни рук ни ног, сознание покидало ее; казалось, сердце ее, превратившись в ледышку, вот-вот остановится. А когда дама отвернулась, стараясь не выказывать, как ей жаль бедняжку, та, совершенно обессилев, обмякла и опустилась на колени прямо в сугроб. Снежные хлопья падали на нее в немой тишине. Женщина,