Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Вот что скрывалось за несколькими отрывочными словами, набросанными Зиннуровым в блокноте. Если расшифровать запись ещё подробней, то пятиствольная берёза – это врачи, а гора – болезни… Примет к сердцу читатель это сопоставление или только улыбнётся наивности автора?..

Гульшагида сняла халат, положила его в сумку.

Хайдар Зиннуров привык видеть её всегда в белом халате. Это одеяние в глазах Хайдара придавало Гульшагиде и женственность, и благородство, которые не выразишь словами. А вот в обыкновенной одежде она стала похожа на тысячи других женщин. Перемена была столь резкой и бросающейся в глаза, что Зиннуров не сразу освоился. А освоившись, понял: Гульшагиду в белом халате, как образ, он принимает ближе к сердцу.

Через десять-пятнадцать минут они уже поднимались на второй этаж заводоуправления, затем прошли в конец длинного коридора. Зиннуров вдруг вспомнил: раньше он частенько бывал на этом заводе – писал очерки для газеты. В памяти осталась какая-то неуютная, словно сарай, комната с грубой дощатой перегородкой. Теперь перегородку разобрали, стены хорошо покрасили, получился просторный, приятный для взгляда холл. Сюда принесли пальмы, поставили диван, стулья; на стене – большой застеклённый фотостенд, показывающий работу медиков. Здесь же чётко расписанный график дней и часов приёма в поликлинике на общественных началах.

Они разделись в комнате медпункта. Одни за другим появлялись и другие врачи. Зиннуров знал их, здоровался с каждым. Потом все разошлись по своим кабинетам. А Зиннуров остался с больными в комнате ожидания, прислушивался к их разговорам, вглядывался в лица. Так незаметно истекли два часа. После того как из кабинета Гульшагиды вышел последний больной, Зиннуров постучал к ней.

– Вы всё ещё здесь, Хайдар-абы? – удивилась она. – Устали, наверно?

– Знаете, Гульшагида-ханум, вы начали большое дело. Очень большое! У Шарифа Камала есть роман, который называется «Когда рождается прекрасное». И вот сегодня я стал очевидцем того, как рождается это прекрасное.

Они вышли на улицу. Снежинки, словно белые бабочки, кружились вокруг уличных фонарей. И так как оба они долгонько пробыли в помещении, тихий и свежий воздух показался им до того приятным, что не надышишься. В такие вечера хорошо кататься на лыжах с горы.

– Вы, писатели, Хайдар-абы, самое обыкновенное превращаете в необычное, – сказала Гульшагида, продолжая разговор, начатый в кабинете. – Когда рождается прекрасное… Ну что тут прекрасного?.. Болезни, страдания… По возможности, мы облегчаем эти страдания. Только и всего. Нельзя так высоко поднимать нас… Пожалуй, голова закружится, упадём.

– Нет, вы неправы, Гульшагида-ханум. Именно – прекрасное! – с жаром настаивал Зиннуров. – Почему мы не должны замечать красоту, созданную нашим общим трудом? Что останется от радуги, если потушить её краски?.. Бояться, что упадёте, тоже не следует. Мы ещё у подножия, а подыматься нам высоко… Вас здесь зовут – доктор-делегат… Разве это не характерно! Больные любя так говорят, Гульшагида-ханум. Народ не льстит. Он или любит, или отвергает. Помните, к вам заходил пожилой мужчина в тёплом свитере с широким воротником? Я знаю его. Это дядя Саша, фрезеровщик. Он пришёл к вам на приём уже второй раз. А выйдя от вас, сказал только два слова: «Душа-доктор». А до вас он посещал врача районной амбулатории. «Вошёл, говорит, смотрю: принимает молоденькая девушка. У неё во рту дымит папироса. А я некурящий. Сижу и лицо отворачиваю. Кроме табака, пахнет от докторицы чесноком и скипидаром. Тут же зашла к ней какая-то женщина, – о чём-то переговариваются, хихикают. А я сижу и держусь рукой за сердце. Наконец спрашивает меня эта девица: «Что у вас болит?» Я отвечаю: «Сердце болит, словно обрывается, товарищ доктор». Она что-то записала и тут же вышла. Я остался один. Жду пять минут, десять… Ну, вернулась она и говорит: «Расскажите, гражданин, о своей болезни. Только покороче, там народ ждёт». Смотрю – ворот её белого халата запачкан вареньем. Глаз не могу оторвать от этого пятна. Кажется, она почувствовала это, отвернулась – и давай счищать…

– Вы, наверное, сильно преувеличили его рассказ, – покраснев, сказала Гульшагида.

– Нет, даю слово, ни капли от себя не прибавил!

– И люди слушали этот рассказ? – обеспокоенно спросила Гульшагида.

– Конечно…

– Что ж… – смущённо оправдывалась Гульшагида, – и у нас, случается, сидят люди не на своём месте.

– А Фарида-апа ничего не рассказывала вам, когда была на приёме?.. Ну, та самая, остроносая, у неё болит поясница… Знаете, она чем-то на ласточку похожа. Так вот, она в прошлом году «лечилась» у знахарки по имени Газза, из Козьей слободы. Эта самая Газза сажала её в бочку с горячей водой и накрывала сверху старыми мешками. Фарида-апа, можно сказать, просидела в этой бочке весь свой отпуск. Теперь над ней смеются на заводе.

– Нет, это не смешно, Хайдар-абы, – возразила Гульшагида. – Это ужасно! Этим своим сидением в бочке она нажила себе новую болезнь. У неё плохо с сердцем. Её нужно класть в больницу. Иначе может на всю жизнь остаться инвалидом. Вот до чего довела её вера в знахарство.

– Кроме знахарства, есть ещё так называемая народная медицина, – осторожно вставил Зиннуров.

– Есть, конечно. Но это две совершенно разные вещи. В народной медицине – мудрость, опыт, наблюдательность десятков поколений. А знахарство порождено суеверием, невежеством и бесстыдным стремлением нажиться на чужом несчастье.

Разговаривая, они незаметно подошли к воротам дома, в котором жила Гульшагида. Она пригласила Зиннурова на чай:

– Наверное, успели и назябнуться, и проголодаться.

– Спасибо. Ради одного чаепития, может, и не пошёл бы, – смущённо признался Зиннуров, – но хочется увидеть вашу домашнюю жизнь.

Гульшагида пожала плечами. Странные люди эти писатели.

Дома она вручила Зиннурову небольшой альбом:

– Посмотрите пока, а мы с Хатирой-апа тем временем соберём на стол.

В наше время бывает ещё нетрудно отличить деревенскую девушку от городской. С первых страниц альбома, вытаращив глазёнки, смотрела деревенская девчушка с прямым пробором в волосах, заплетённых в две косички. Затем эта девушка от снимка к снимку взрослеет, одежда на ней уже полудеревенская, полугородская; она хорошеет, в ней всё явственнее проступают черты теперешней Гульшагиды. И вот она уже совсем городская девушка – студентка, сфотографирована с распущенными косами. Совсем как у Такташа в его «Исповеди любви»: «волосы, словно чёрная туча…» Вот она улыбается на снимке. Видимо, фотограф запечатлел какую-то очень счастливую минуту её жизни: такая у неё на лице искренняя радость, так светятся её глаза, что, кажется, они способны оживить и мёртвую бумагу. А губы?.. Любят ли они, дразнят ли, кокетничают ли? А дальше… Дальше почти на всех снимках лицо Гульшагиды затуманено грустью. Грусть в её глазах не исчезает и на тех снимках,