Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

в привычку, – это ведь в какой-то мере облегчает страдания; гораздо тяжелее тем, кто молча переносит свою боль и выдает её лишь невольным взглядом, дрогнувшим голосом: эти страдальцы вызывают большую жалость, ибо врач знает, что молчаливая боль невыносимо тяжела.

Гульшагида устроила Сахипджамал в свою больницу. Показала её Магире-ханум, Алексею Лукичу и очень жалела, что не было дома Абузара Гиреевича. Он уехал в Ленинград, на конференцию терапевтов, и вернётся только дней через десять.

У Сахипджамал болел желудок. Пока сделали рентген да всякие анализы, прошёл день. А ночью, часа в два, у больной открылась кровавая рвота. Гульшагида ещё днём предупредила дежурного врача, чтобы её немедленно вызвали в случае ухудшения состояния больной. Глубокой ночью в дверях раздался стук. Гульшагида сразу вскочила с постели. И сердце не обмануло, пришли за ней.

Когда она приехала в больницу, дежурный врач уже успел принять меры, рвота была остановлена. Сахипджамал лежала бледная как полотно, глаза были закрыты. Когда Гульшагида притронулась к её горячей руке, у больной дрогнули ресницы.

– Гульшагида, милая, это ты?.. Умираю уж… Прощай…

Гульшагида пыталась ободрить её, но это было бесполезно, – казалось, больная уже не слышит её. Сжимая ладонями виски, Гульшагида вышла в полуосвещённый коридор. Навстречу ей торопливо шли дежурный врач и специально вызванный хирург.

Состоялся небольшой консилиум.

– Положение больной очень тяжёлое, Гульшагида Бадриевна, – высказался хирург. – Я затрудняюсь вынести решение. Надо бы вызвать ещё одного опытного хирурга; мы посоветуемся, – возможно, потребуется срочная операция.

Гульшагида подошла к телефону и на мгновение заколебалась. Время уже за полночь… кому позвонить? Фазылджану Джангировичу?.. Но рука уже набирала номер телефона Тагировых.

– Мансур, это ты? Говорит Гульшагида. У нас в больнице очень тяжёлый случай. Не сможешь ли приехать?

– Пришлите машину, – ответил Мансур, ни о чём не расспрашивая.

Только после того, как положила трубку, Гульшагида посмотрела на своих коллег, и если бы они были провидцами, то поняли бы – растерянный взгляд её говорил: «Что я наделала! Лучше бы позвонила Янгуре».

Не прошло и получаса, Мансур уже был в больнице. Гульшагида одна встретила его в вестибюле. Потом она никак не могла вспомнить: как они поздоровались, говорили ли друг другу что-нибудь, как они поднялись наверх, как вошли в палату? Кажется, Гульшагида держала его за руку…

Осмотрев больную, Мансур резко встал с места и, ничего не говоря, направился к двери. Другие врачи последовали за ним.

– Надо сейчас же перенести в хирургическое отделение и немедленно оперировать. Иначе будет поздно, – решительно сказал Мансур в кабинете. – На мой взгляд, у неё гнойное воспаление аппендикса. Есть родственники у больной?

Гульшагида впервые открыто взглянула на Мансура.

– У неё никого здесь нет, – с трудом проговорила она. – Но больная всецело полагается на меня.

Мансур сделал шаг вперёд, пристально и глубоко посмотрел ей в глаза.

– Тогда ты должна решить!

Гульшагида молчала, прикрыв ладонями лицо.

– Решай! – напомнил Мансур. – Малейшее промедление гибельно: возможно, она уже не вынесет операции. В данную минуту у нас всё же есть какой-то шанс. А если мы будем сидеть сложа руки, больная к утру умрёт. Решай, Гульшагида!

Она тронула руку Мансура:

– Оперируй…

Прошёл час, другой, третий. Начало светать. И вот уже рассвело. Гульшагида то подходила к операционной, то бродила по пустому коридору, то уединялась в кабинет и сидела там в кресле, держась рукой за сердце… Перед глазами всё стоял Акъяр. Вот Сахипджамал, колыхая платьем с оборками, проворно накрывает на стол… Вот она стоит перед жарко топящейся печкой, вся озарённая красным светом пламени, – печёт на сковороде оладьи…

«Чем же отблагодарила я тебя за всё доброе, милая Сахипджамал? – мучительно думала Гульшагида. – Положила тебя под нож. Это ли благодарность?..» Но другого выхода нет. Она взяла всю ответственность на себя. Если… Гульшагиде казалось, что при плохом исходе операции она не сможет ни одного дня остаться здесь. Уедет! Куда-нибудь в глушь, чтобы уж никогда не возвращаться сюда…

В кабинет постучала сестра.

– Гульшагида Бадриевна, кончили!

Гульшагида бросилась к операционной. Санитарки со всеми предосторожностями уже катили больную на тележке. Гульшагида пошла рядом…

Вот так они и встретились. Мансур регулярно приходил осматривать больную. Жизнь Сахипджамал висела на волоске. В эти дни Гульшагида и Мансур говорили только о больной, о её спасении. Позже, когда выздоровление Сахипджамал уже не вызывало сомнений, внутренняя скованность у обоих начала ослабевать. Однажды, после очередного осмотра больной, они остались в кабинете вдвоём. Гульшагида не совладала с собой, в приступе благодарности и нежности слегка пригладила седеющие на висках волосы Мансура.

– Спасибо тебе, Мансур, спасибо!..

В тот день он впервые проводил её до дома. По обеим сторонам переулка возвышались сугробы, – всю последнюю неделю опять валил снег. Сугробы так высоки были, что на противоположной стороне виднелись только шапки да платки прохожих. А по этой стороне, впереди Мансура и Гульшагиды, шла группа молодёжи. Каждый из ребят только и ждал удобного момента, чтобы толкнуть соседа или соседку в снег. Если это удавалось, все принимались хохотать. Когда-то Гульшагида тоже любила такие забавы! Но теперь уже нельзя. Всему своё время. То, что можно было без раздумий сделать в шестнадцать-семнадцать лет, не так-то легко в двадцать… Ну, а если перевалило за двадцать семь?..

Сегодня заметно похолодало, и в высоте, озарённой солнцем, реют жемчужные звёздочки инея. Они опускаются на плечи, шапки и платки прохожих, сыплются на тротуар и всюду одинаково ослепительно сверкают. Гульшагида краешком глаза иногда взглянет на Мансура: у него на воротнике тоже сверкают жемчужинки.

О чём они говорили в эту первую встречу наедине? Обо всём. Но оба остерегались коснуться душевных струн. Им ещё мешала какая-то преграда, которая обречена была рухнуть, но всё же пока держалась.

– Я живу вот в этом доме, – показала Гульшагида.

Да, Мансур знает, что она живёт в этом доме, он не раз останавливался у этих окон. Гульшагида протянула руку.

– Если бы было темно, – сказала она с неожиданно прорвавшимся задором, – я бы ещё немного поболтала. А днём здесь из каждого окошечка смотрят. До свидания.

Чуть задержав руку Мансура в своей, она быстро повернулась и скрылась за калиткой. Но когда начала подниматься по лестнице, где и днём было сумрачно, у неё вдруг стеснило дыхание, и она прислонилась к стене. Она ещё на улице чувствовала, как сильно бьётся и замирает сердце. Поэтому она и заторопилась домой, чтобы поплакать в одиночестве. Нет, это уже не были слёзы горя и тоски.

2

– Я уже сказал вам, Гульшагида Бадриевна, – в смете не предусмотрено,