Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Но вот в коридоре послышались весёлые голоса.

– Асенька вернулась! Асенька пришла!.. Ну, теперь никому не будет скучно. На всех повеет ветерком.

Действительно, в этой девушке было что-то от ветра, от стихии. Она наполнила тихую комнату оживлением и шумом молодости. Без стеснения поздоровалась с гостем, сразу включилась в разговор, хвалила еду, заливисто хохотала, рассказывала о всяких происшествиях на улице. А затем взяла гармошку, лихо растянула меха. И все запели «Акъяр».

Нельзя не любить талантливых, общительных людей. Асия – Зиннуров это быстро оценил – походила на драгоценный гранёный камушек, играющий разноцветными отблесками.

Только часов в десять Зиннуров собрался домой. Гульшагида вышла проводить его до калитки.

– Не знаю, как и благодарить вас за сегодняшний день и вечер, – прощаясь, сказал Зиннуров.

– Опять хотите сказать – когда рождается прекрасное?.. Поверьте, всё гораздо проще. Наверное, вас взволновала песенка Асии.

– Меня сегодня многое взволновало. Если скажу, подумаете, что это комплимент. Лучше уж помолчу до более подходящего случая.

Закрыв калитку за Зиннуровым, Гульшагида остановилась на лестнице и прислушалась. Асия опять пела «Акъяр». Чувства, переполнявшие сердце Гульшагиды, которые она сдерживала при Хайдаре, теперь словно прорвали плотину. Из её глаз готовы были брызнуть слёзы: слишком многое говорила ей эта песенка. Но как раз в эту минуту кто-то снаружи негромко постучал в дверь. Гульшагида встревоженно окликнула:

– Кто там?

– Это я, Гульшагида-апа, – послышался не менее встревоженный голос Диляфруз.

Гульшагида сбежала вниз, открыла дверь. Обняла Диляфруз, спросила со страхом:

– Ты дрожишь… Что случилось?

– Вот пришла… не знаю, куда себя деть… Пожалуйста, простите, что беспокою, Юматше очень плохо… Умирает… – Диляфруз уронила голову на грудь Гульшагиды и зарыдала.

Стараясь всячески успокоить девушку, Гульшагида повела её в дом. Сняла с неё пальто. Тут засуетились Хатира-апа, Асия, – каждая по-своему старалась ободрить девушку. Должно быть, Диляфруз долго бродила по улицам, вся закоченела, никак не могла унять дрожь. Хатира-апа налила ей горячего чаю. Расспросили, где она была. Оказывается, Диляфруз только что из больницы.

– Почему же ты не осталась на ночь там, около него? – осторожно спросила Гульшагида.

– Я осталась бы… Мансур-абы отослал меня домой. Сегодня он опять будет сам дежурить всю ночь. Ему тоже очень тяжело. Он и с лица осунулся. И Абузар Гиреевич каждый день приходит в клинику. Неужели Юматша всё же умрёт?! Гульшагида-апа, что я буду делать без него? Почему я такая несчастная? – Диляфруз снова зарыдала, закрыв лицо руками. Потом быстро встала. – Простите меня. Пойду.

– Нет, нет, я никуда тебя не пущу! – забеспокоилась Гульшагида. – Переночуешь у меня, – и она обняла Диляфруз за плечи.

Они улеглись на одну кровать и ещё долго разговаривали вполголоса. Диляфруз рассказала, как в своё время горько разочаровалась в Салахе, разгадав его подлый характер, как тяжело переживала своё разочарование. А потом она познакомилась с Юматшой. В своём рассказе она ничего не скрывала. Это уже была другая Диляфруз – открытая, доверчивая, страдающая.

– Нашему знакомству вы содействовали, хотя и не знали об этом, – продолжала Диляфруз. – Помните, я сообщила вам о записке, оставленной моей сестрой? Вы сообщили об этом Мансуру-абы. А он передал записку Юматше. Об этой записке Юматша разговаривал со мной. Так мы и познакомились. Только, видно, не к счастью…

– Не надо, Диляфруз, отчаиваться.

– Незадолго до несчастья Юматша огласил эту записку на городской клинико-патологоанатомической конференции врачей. Я бранила Юматшу за это, – ну зачем тревожить тень покойной? Всё равно ведь не воскресить сестру. Но Юматша упрямый. Он хотел лишний раз доказать хирургам, как можно сохранить у больного доверие к врачу… Не знаю почему, но на выступление Юматши особенно резко реагировал Фазылджан-абы. Он изо всех сил старался взвалить на Мансура-абы всю вину за гибель моей сестры. И ещё позволил себе сказать, будто Мансур-абы недозволенными способами ищет оправдание себе. А ведь он совсем не виноват, если разобраться. Он на конференции ответил Янгуре. И Юматша говорил мне, что выступление было хорошо принято. Юматша также передавал мне, что Мансуру-абы очень трудно на работе, он одинок в клинике…

Диляфруз помолчала, словно набираясь смелости, а потом шёпотом продолжала:

– Знаете что… Юматша тогда говорил мне по секрету: Мансур-абы чуть не каждый день выходит на улицу, по которой вы возвращаетесь с работы. Вы ни разу не встречали его?

– Нет, – так же шёпотом ответила Гульшагида, – я ведь не в одни и те же часы возвращаюсь… Трудно угадать…

Глава пятая

1

Они так и не встретились на той улице, по которой Гульшагида возвращалась домой. Всё случилось иначе и совсем неожиданно. Вдруг Гульшагида получила письмо из Акъяра. Тяжело заболела Сахипджамал, заботливая, преданная Гульшагиде Сахипджамал. «Сама не знаю, что случилось со мной, – писала она. – Наш врач ничего не находит, а может, и находит, да не говорит мне. Совсем не могу кушать. Чуть поем – сразу рвота. Немного похожу – голова кружится. Нафиса советует поехать в Казань и показаться большим врачам. Предложила лечь в здешнюю больницу. Я отказалась. Я хотела бы посоветоваться с тобой, милая моя Гульшагида…»

Крайне обеспокоенная этим письмом, Гульшагида на второй же день, с разрешения главврача, вылетела в Акъяр. Аэродром находился километрах в двадцати от села, – в Акъяр она добралась уже затемно. Долго стучала в неосвещённое окно Сахипджамал. Ни звука. «Наверно, в больницу легла», – подумала Гульшагида и хотела уже направиться туда. Но тут в доме показался свет.

Разглядев Гульшагиду, Сахипджамал обомлела от радости, потом заплакала. Ей стало плохо, она чуть не упала в дверях, – должно быть, сильно ослабела. Гульшагида дала ей успокоительного лекарства, утешила добрым словом и уложила в постель.

Вскоре прибежала Нафиса, откуда-то узнавшая о приезде Гульшагиды. На кухне они долго разговаривали вдвоём.

Утром Гульшагида внимательно осмотрела больную, потом мягко и в то же время достаточно решительно сказала, что увезёт её с собой в Казань. Тётушка Сахипджамал долго молчала, что-то обдумывая, потом спокойно ответила:

– Делай как лучше. Что бы ни случилось, я доверяю тебе, душа моя.

Из-за снежных заносов машины не ходили между Акъяром и аэродромом. Аглетдин-бабай отвёз их на лошади, укутав в тулупы. А когда больная и врач прилетели в Казань, здесь была настоящая оттепель, с крыш падали капли, улицы чёрные, мокрые.

– Смотри-ка, Гульшагида, – удивилась Сахипджамал, – у нас в деревне настоящая зима, а здесь уже весна пришла. Ах, весна! – чувствовалась трудно скрываемая боль в её слабом голосе. Она не жаловалась, не стонала, как иные больные, у которых стенания входят