Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Но Гульшагида не отступала:

– Это не ответ, Алексей Лукич. Деньги можно найти.

– А где их найдёшь? На дороге не валяются. Я не хочу получить ещё один выговор за нарушение финансовой дисциплины. Я и первый-то выговор всё ещё вот здесь ношу! – и он похлопал себя рукой по шее.

– Будем просить вышестоящие организации, объясним положение…

Он посмотрел на Гульшагиду с таким выражением, словно хотел сказать: «Ради бога, не мучай меня!» А вслух выпалил:

– Не впутывайте меня в это дело, Гульшагида Бадриевна! У меня и без того голова распухла. Если этот фотометр, будь он неладен, очень нужен вам, пожалуйста, ищите и хлопочите сами.

– Он не мне нужен, а больным, Алексей Лукич.

– Всё! – Михальчук хлопнул ладонью по столу. – Не будем терять время, переливать из пустого в порожнее. У меня других дел по горло, и они тоже касаются больных. Вы теперь секретарь парторганизации, Гульшагида Бадриевна, и вам следует знать, что такое государственная дисциплина.

Это верно, – несколько дней тому назад Гульшагиду на отчётно-выборном партсобрании избрали членом бюро, а затем и секретарём парторганизации больницы. Она отказывалась, сколько могла, но её не стали слушать. Надеясь, что, как секретарь, сумеет теперь воздействовать на Алексея Лукича, она ещё раз подняла вопрос о фотометре.

Нет, не помогло и секретарство. Гульшагида решила обратиться непосредственно в горздрав. Теперь у неё прибавилось энергии: с Мансуром они встречаются часто, ходят в кино; здоровье Сахипджамал улучшается с каждым днём. И среди больных авторитет Гульшагиды заметно укрепился. Саматов и покровительствующая ему Клавдия Сергеевна вроде бы притихли. Но по их косым взглядам Гульшагида ясно чувствовала, что ещё предстоят стычки. Теперь это не пугало её. И вот она – в горздраве.

– Слышал, слышал! – встретил её Тютеев, поднимаясь из-за стола. – Общественную работу неплохо ведёте. И в газете похвалили работу вашей поликлиники. Пожалуйста, садитесь. Чем могу быть полезен?

После переезда в Казань Гульшагида всего однажды была у Тютеева. В тот раз у него болела голова, он искал в ящиках стола пирамидон, и он плохо слушал Гульшагиду. Сегодня он не то чтобы очень весел и радушен, но, во всяком случае, внимателен. В душе Гульшагиды даже мелькнуло сомнение: может быть, напрасно говорят о бюрократизме и прочих изъянах этого человека? Может, он уже изменился к лучшему? Ведь человеку свойственно меняться.

– Я пришла к вам, Шахгали Галиевич, с большой просьбой.

– Если в наших силах – пожалуйста, рады будем выполнить вашу просьбу.

Гульшагида рассказала о «пламенном фотометре».

– Что вы сказали? Фото? – удивлённо и наивно переспросил Тютеев. – Фотокружок, что ли, хотите организовать для врачей? По таким вопросам вам лучше бы договориться с месткомом.

Подобно Алексею Лукичу, Тютеев даже не сумел, а возможно, и не счёл нужным скрыть своё невежество. Не смутило его и повторное объяснение Гульшагиды. «Раз «фото», значит, что-то общее с фотографией, – твердил он. – Возможно, тут есть какая-то связь с медициной, но, повторяю, лучше вам договориться с месткомом».

В медицинских учреждениях бюрократизм особенно отвратителен. Здесь даже малейшее бездушие тяжело отражается на чьём-то здоровье, а возможно, кому-то и стоит жизни. Но тот же фотометр: он не просто облегчает труд медицинского персонала, но помогает правильней ставить диагноз; именно от правильного диагноза и зависит успешное лечение больного.

Фотометр – далеко не последнее слово современной медицинской техники. Но Гульшагида считала его первым шагом в осуществлении своей главной мечты. А главная её мечта была направлена на то, чтобы приобрести для больницы все новейшие приборы и аппараты, которые она видела в Москве, на выставке медицинской техники.

А второй её заботой была теснота в больнице. Да, как это ни странно, надо ждать очереди на больничную койку. Но ведь любой недуг нужно лечить вовремя. Это известно каждому фельдшеру, и всё же приходится иногда говорить больному: «Приходите через месяц, когда освободится место». В других стационарах положение, возможно, не столь бедственное, но больница, в которой работает Гульшагида, – общереспубликанского значения, и потому теснота даёт о себе знать особенно остро. Надо быть совершенно бессердечным человеком, чтобы отослать обратно больного, приехавшего из отдалённого района. Недуг у него и без того запущен. Нередко приходится помещать такого больного в коридоре…

Обо всём этом Гульшагида тоже намеревалась доложить Тютееву. Но сразу же убедилась, что это бесполезно. И ушла, ни слова не сказав о тесноте. Что же теперь делать? Смириться?..

Гульшагида раздумывала несколько дней. А потом решила направиться в горком. Секретаря горкома она знала – встречались и на областной конференции и на съезде КПСС.

Гульшагида говорила с ним долго, поведала обо всех неполадках в больнице, пожаловалась на свою неопытность в партийной работе.

– Возможно, я смотрю на некоторые вопросы со своей невысокой колокольни, не умею решать их по-государственному. Но ведь больные-то страдают. Разве тут утерпишь…

Секретарь горкома сдержанно улыбнулся.

– А вы думаете, я очень знал партийную работу? Я был рядовым инженером, работал начальником цеха. Взяли вот и перевели на партийную работу.

Секретарь был старше Гульшагиды самое большее на пять-шесть лет, ну а с ровесником говорить как-то легче. Гульшагида рассказала и о своих спорах с Алексеем Лукичом, и о встрече с Тютеевым, и об их отношении к её требованиям. Возможно, на этом и следовало закончить. Но, видя, что секретарь слушает с неубывающим вниманием и лицо его остаётся приветливым, Гульшагида не ограничилась «пламенным фотометром», рассказала о том, что мешает по-настоящему развернуть работу общественной поликлиники, и о той тесноте, в которой им приходится работать в больнице…

– Простите, я увлеклась, – вдруг спохватилась она, взглянув на часы, – слишком много времени отняла у вас.

Оказывается, не впустую отняла.

На следующий же день она подробно рассказала Алексею Лукичу о своей беседе с секретарём горкома и сообщила, что вполне возможно – на бюро горкома заслушают доклад главврача больницы. Тут Михальчук вспылил, гневно выкрикнул:

– Я знаю, что такое бюро горкома! Вы на мою голову затеяли это, глупая женщина!

– Алексей Лукич, пожалуйста, успокойтесь! – попросила Гульшагида, обескураженная такой вспышкой.

– А кто, как не вы, нарушил спокойствие?! До сих пор всем было терпимо, только вам, видите ли, стало тесно!..

Алексей Лукич ходил взад-вперёд по кабинету, размахивая длинными руками. Гульшагида не могла сдержать лёгкой улыбки. Это привело главврача в ещё большую ярость. Он помянул про себя недобрым словом и Абузара Гиреевича и всех других, кто рекомендовал принять на работу эту ведьму. И вдруг выбежал из кабинета, хлопнув дверью, оставив Гульшагиду в