Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Отец привез из Гагры тощую книжечку фотографий величиною с пачку сигарет. Книжечка сделана была плохо, любительски. Это было что-то вроде календарика.

На каждой фотографии изображен был усатый дядечка с очень черными усами и очень черной прической. Щеки дядечки лоснились, а глаза щурились. Ничего страшного в лице его Татьяна не находила. На одной фотографии за спиной этого усача стоял одетый в мундир толстоватый, хорошо причесанный парень с круглым невзрачным лицом.

— Наследник, — объяснил отец, — видишь — фотомонтаж… Они не снимались вместе…

— Откуда ты знаешь?

Отец не ответил.

Книжечку продавали в гагринских электричках. Стоила она рубль. Ее продавали вместе с открытками, на которых целовались толстые белые голуби и красавцы с четким пробором вглядывались в красавиц в завитых кудрях.

— Надо подарить календарик бабушке, — сказал отец.

— Зачем?

— Ну как же! Это ее кумир!

— Твой тоже, — тихо сказала Татьяна.

— Мой?!

— Ты сам говорил…

— Таня, — серьезно сказал отец, — жизнь для того и дается, чтобы осознать прежние заблуждения.

— И ты осознал?

— Тебе этого не понять.

— Почему?

— Потому что это надо было пережить, не дай тебе Бог.

Кобу она представляла себе маленьким милиционером, который в детстве пугал дворовую детвору одним своим появлением. Лица этого милиционера Татьяна не помнила и охотно рисовала в воображении усы на его забытом лице…

Лаура о Кобе не говорила. Однажды, когда отец и Лаурин муж профессор Макаров вели умные разговоры (профессор говорил умно, и Татьяна всегда слушала его внимательно) — Лаура сказала:

— Ну подох он и подох… Что вы о нем талдычите?

— Душа моя, — сказал ей глуховатый профессор (он разговаривал старомодно, как Пушкин), — душа моя, у Ивана Егорыча мильон терзаний.

Это была насмешка. Отец часто подставлялся под насмешку. Это огорчало Татьяну.

Сейчас отец вчитывался в газету, в которой помещена была статья к девяностолетию Сталина. Татьяна прочла эту статью и ничего не поняла, кроме того, что этот Коба выполнял волю партии и сделал несколько ошибок. Она подумала, что если бы он дожил до девяноста лет, он поправил бы свои ошибки. Она высказала свое предположение отцу.

Иванов закричал:

— Горбатого могила исправит!

— Он был еще и горбат? — сквозь зубы спросила Татьяна.

Отец рассмеялся:

— Хуже! Но ты видишь, как они пишут? (Опять эти — они!) Они не могут очистить его, хотя стараются изо всех сил!

Кто же они были, эти злосчастные они?

Один из них учился с отцом в одном классе. Теперь его портреты часто появлялись в газетах. Татьяна не могла вообразить его школьником. Но и тетя Настя тоже была одной из них! Отец называл ее кавалерственной дамой. Она была депутат, герой, начальство. Когда-то, во время коллективизации (когда это было!), бабушка подобрала ее, умирающую от голода (этого Татьяна тоже не могла вообразить), и воспитала ее, как приемную дочь. Но тетя Настя была добра и даже нежна, трудно было представить себе, как она пытается очистить этого Кобу.

А был еще Настин сын — Сережка. Военный, официальный. Он, должно быть, и защищал всех этих людей, которые назывались «они». Но тогда почему она испытывает угнетающую вину перед ним? Почему она вспоминает о нем с болью? Почему тогда три месяца назад она хотела рассказать ему то, о чем было стыдно даже помнить? И почему он не дал ей сказать ни слова, улыбнулся, как маленькой, и — исчез?

— Я не знаю, что с ней произошло, но что бы ни произошло…

— Ты рехнулась! — перебил Иванов.

Анна продолжала водить шваброй по паркету.

— Иван… Ей надо развлечься…

— Может быть, она уже развлеклась! — вскрикнул Иванов и вмиг вообразил реальность.

— Пускай поедет в Дубулты новый год встречать, — орудовала шваброй Анна. — Может быть, отвлечется… Встань…

Иванов встал, вышел из-за стола:

— Аська! Откуда в тебе столько цинизма? А если она выйдет замуж?!

Анна, работая шваброй, выставила правую ногу, согнув в колене. Левая при этом отведена была во всю длину назад, врастяжку. Халатик поднялся с икры, обнажив подколенку. Тучноватое Аннино естество выпятило ткань. Неожиданно Анна выпрямилась и рассмеялась. Смеялась она всегда неожиданно и всегда негромко, глубоко, грудью: Иванов шалел от ее смеха. И вдруг ему самому стало смешно:

— Аська, ты меня не зли… Не зли меня, понимаешь? Я не хочу, чтоб моя дочь…

Анна смотрела на него ясно, чисто. Неприбранные волосы ее повязаны были косынкой. Лицо, слегка отяжелевшее, с досадной складочкой под подбородком, было все еще свежим. Глаза были все те же — как вначале: один чуть зеленее, другой — чуть синее. Халатик плохо скрывал обретающееся под ним.

Сейчас бы ее — в губы и — к черту эту швабру. Но надо держать строгость.

Иванов отвернулся. Анна не знала непоправимых бед. Возможно, Татьяна действительно не убереглась. Ну и что? Поистине — ну и что… Иванов настолько любил Анну, что женщины, попадавшиеся ему, просто не шли в счет, не то, что в сравнение с нею. Сколько раз он (чудом каким-то) удерживал себя от подробностей, которыми торопился поделиться именно с Анной, именно с Анной обсудить какую-нибудь даму и вышутить ее. Он никогда (в голову не приходило) не говорил о женщинах с мужчинами, он считал это мерзостью. Но Анне почему-то хотел (просто маялся) рассказать. Иногда он смотрел на жену с ревнивым подозрением. Но в глубине души чувствовал — она перед ним чиста все той же непостижимой чистотою дружбы.

Семидесятый год

121

Двадцать пятого января Татьяна получила письмо. Письмо было без штемпеля, в чистом конверте.

«Таня, я по тебе соскучился, правда. Если бы мы не были знакомы вою жизнь, я имел бы право сказать, что ты меня, наверно, не помнишь. Я же тебя помню хорошо, но помню как-то по-новому, как будто мы с тобою только познакомились тогда у Юлии Семеновны. Может быть, мне не нужно писать тебе. Я ведь не знаю тебя совершенно. Мы с тобой тогда веселились, а я думал только о том, чтобы тебе не было со мною скучно. Я совсем ничего о тебе не знаю. Смешно, правда? Я ведь помню, когда ты родилась. Честно говоря, я искал повода и — нашел: Татьянин день. Это письмо ты получишь утром. Вот и все, Таня. Пожалуйста, не сердись на меня. Может быть, я пишу напрасно и тебе ни к чему. Но, поверь мне, если к чему, я буду очень счастлив. Сергей Суровцев».

Татьяна прочла, посмотрела на конверт, там значилось только