Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Значит, он приходил к дому. Напрасно и ни к чему. Значит, он догадывается. Прошлый раз он пришел и сказал, что не все должен знать. Тогда она хотела сказать ему все. Но не сказала. Он ушел, и она почувствовала облегчение: говорить не придется. Может быть, он сам догадался и больше никогда не придет. Зачем он пишет, что помнит ее всю жизнь? Ну и что? Она его тоже помнит всю жизнь. Кузнечика она тоже помнила всю жизнь. Ей вдруг остро захотелось, чтоб кузнечика вообще не было. Никогда. Но он был. Ну и что, что он был? Сережка должен убить кузнечика. Из револьвера. У него есть револьвер. Но у кузнечика — собака! Собака бросится на Сергея. Но Сергей застрелит и собаку!

Татьяна позвонила Насте. Трубку снял Сергей Суровцев.

— Ты давно в Москве? — спросила Татьяна, удивляясь, что спрашивает беззаботно.

— На день. Уезжаю в шестнадцать сорок две, — ответил он тоже беззаботно, и это ее почему-то разозлило.

Значит, он не будет стрелять в кузнечика.

Ну и хорошо! Ну и не надо!

— Таня! — подбодрил Сергей Суровцев. — Спрашивай.

— Почему ты на меня не злишься? — вдруг крикнула Татьяна и спохватилась.

— Таня, — строго перебил он, — не говори глупостей. Я счастлив, что ты позвонила.

Теперь она почувствовала, что может расплакаться.

Он ждал. Что делать? Положить трубку? Нет! Пусть положит первым. И вдруг, сама не понимая почему, спросила:

— С какого вокзала?

Может быть, это — военная тайна? Но он ответил:

— С Ярославского.

— Я приеду.

Теперь он замолчал. Она ждала.

— Ты не хочешь, чтобы я приехала?

— Таня, — сказал Сергей Суровцев таким голосом, будто у него болело горло, — говори глупости… Они у тебя хорошо получаются…

Теперь она рассмеялась:

— Хорошо! Я обещаю! Тетя Настя приехала?

— Не такой уж глупый вопрос…

— Но я же не могу все время задавать глупые вопросы!

— А ты старайся!.. Мама еще не приехала. Зачем она тебе?

— Низачем! Чтоб что-нибудь спросить! Ты сам ужасно глупый! Я сейчас брошу трубку!

— Подожди…

— Сережа… Но надо же положить трубку… Иначе я не смогу приехать на Ярославский вокзал…. А сегодня в самом деле Татьянин день?

— В самом деле.

— А ты религиозный?

— Это военная тайна… Спустись, пожалуйста, ровно в четыре. Я заеду за тобой…

— Это — неинтересно! Я хочу сама на вокзал!

И положила трубку.

Татьяна думала, что Сергей Суровцев едет воинским эшелоном, как в кино. Она весьма удивилась, что поезд оказался обыкновенным, дальнего следования, Москва — Владивосток и возле него суетились обыкновенные пассажиры.

Сергей Суровцев возник перед Татьяной, притененный вокзальным полумраком, как все на перроне. Он был в шинели и какой-то голубой ненастоящей ушанке. Увидав его, Татьяна пожалела, что явилась. Он был какой-то чужой. Мимо него медленно проковылял толстый неуклюжий старик, тоже — в шинели, но в высокой, как сплющенное ведро, смушковой папахе. Сергей деревянно сложил руку и, торча локтем, коснулся прямыми пальцами виска. Татьяну никогда не занимали все эти козыряния и отдавания чести, но сейчас она увидела за этим занятием Сережку. Ей стало смешно и досадно, что она — здесь. Если он сейчас и ей козырнет (как милиционер!), она повернется и уйдет. Но он стоял перед нею, рассматривая ее лицо. Шустрый остроносенький военный, проходя мимо, сказал, задираясь:

— Капитан! Простудишься!

Сергей Суровцев даже не повернулся к нему.

— Почему ты ему не отдаешь честь? — насмешливо спросила Татьяна. Он не ответил.

— А этот толстый старик — генерал?

Он кивнул.

— А почему он такой нестройный?

— Танечка, это — профессор.

— Профессор? Разве в армии бывают профессора?

— Бывают даже академики.

— И все защищают родину?

— Представь себе.

— Сережа… Тебе не холодно? У тебя смешные красные уши.

— А если бы ты увидела меня закутанного в пуховый платок?

— Сережа! Закутайся в платок!

— Я бы закутался, но это нарушит устав. Ты знаешь, что такое устав?

— Знаю! Это когда всех расстреливают за измену родине! Тебя бы расстреляли, если бы ты закутался в платок?

— Безусловно!

— Сережа… А ты умеешь расстреливать?

— А как же! Хочешь, я тебя сейчас расстреляю?

— За измену родине?

— Таня, — вдруг тихим, непохожим голосом сказал Сергей Суровцев, — я тебе верю… Поезд уходит через восемь минут… Мы не успеем выбраться из всего этого… Не на-до, Таня… Ни-ко-гда не надо…

— Сережа… Ты правду говоришь?

Он повеселел:

— В любой патриотической книжке ты прочтешь, что советский офицер всегда говорит правду.

— Сережа… Ты ужасно глупый…

Он молча рассматривал ее лицо и вдруг сказал:

— Все будет зависеть от меня.

— Как это?! — встрепенулась Татьяна.

— Когда-нибудь ты это поймешь. Я тебе помогу это понять…

— Но я хочу сейчас!

— Танечка… Сразу все понять нельзя. Даже отличникам учебы. Все будет зависеть от меня. Не от тебя, а от меня.

Остроносенький, уже без шинели, подскочил к ним:

— Капитан! К генералу!

— Простудишься, — спокойно, не поворачиваясь к востроносенькому, сказал Сергей Суровцев. Но тот не уходил, пялясь на Татьяну.

Татьяна встретилась глаза в глаза с Сергеем Суровцевым, положила на его погоны руки, дотянулась губами до холодной щеки, поцеловала, как мать иногда целовала уезжавшего отца, и сказала те же слова, какие говорила мать:

— Приезжай скорей…

И зашагала к выходу.

— Что ж ты не сказал, что женился? — облизнул губы востроносенький.

— Простудишься, — повторил Сергей Суровцев, направляясь к вагону.

122

На третьей странице газеты Иванов увидел довольно похожую фотографию Дроботова и некролог по первому разряду — после тяжелой продолжительной болезни, выдающийся… Память о нем навсегда сохранится в наших сердцах…

Старику было шестьдесят семь лет.

Иванов отложил газету и подумал, что Дроботов, наверно, умер при операции.

— Ася, — спросил он, — от аденомы умирают?

Анна не любила дурацких вопросов.

— Умирают даже от насморка, — сказала она. Потом подумала, внимательно осмотрела свое только что намазанное кремом лицо и спросила, потирая щеку: — Его оперировали по поводу аденомы?

— Ты читала? — спросил Иванов и подошел к жене. — Это был последний могиканин.

Иванов взял сигарету, размял в пальцах;

— Куда ты девала мою зажигалку?

— Иван, тебе следовало бы поехать на похороны, — сказала Анна, подвинув по стеклянному трельяжику пузатенькую зажигалку.

— Ты думаешь, его будут хоронить в Москве? — прикурил Иванов.

— Позвони, узнай…

Анна ушла на работу.

Иванов сел за стол и, разглядывая дымящуюся сигарету, стал думать о Дроботове. И странная тоска охватила его. Он не мог понять, кого жалеет — Дроботова или себя…

Он походил без дела по комнатам, вошел к Таньке, втиснулся в ее креслице — расписное, деревянное, не вместишься. Дочь