Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

легко, неожиданно для самой себя, выпорхнула из кресла, выбралась из даров и даже улыбнулась от легкости, запихнула в коробку, подняла, коробка не показалась ей тяжелой.

— Посидите там немного, пока я тут поубираюсь, — командовала Настя, — я говорю, с продуктами в Париже стало хуже. Общий рынок! Они его клянут. Но — все веселые! Надо поциклевать и — лаком!

— Как-то неуютно — лаком, — виновато отозвалась Юлия Семеновна.

— Зато — чисто! — перебила Настя. — Проведешь тряпкой, и все!

Настя металась по квартире, как пойманная рыба, тыкаясь в предметы.

— Значит, ты в Марселе не была? — спросила Юлия Семеновна.

— Некогда было! В другой раз! — ответила Настя, протирая тряпкой завитушки красного буфета, — Я адвоката этого видела на приеме в ихнем обществе… Но — не поговорили! Регламент был деловой — не продохнуть. Да он приедет, наверно!

Юлия Семеновна почувствовала, что в силах помогать, прошла на кухню и вернулась с тряпицей в руке.

— Ну — правильно, — сказала Настя, — трите, что полегче — быстрее дело будет.

И пошла махать шваброй по полу… Пряный запах чистого тела, подгорченный стойкими, духами, витал над Настей влажно, привычно. Юлия Семеновна вздохнула:

— Ты еще совсем молодая…

Настя остановилась:

— А куда стареть? Несите мастику.

Юлия Семёновна метнулась в коридор, принесла косой коричневый пакет.

Настя взяла в буфетном ящике ножницы — знала, где лежат, — опустилась на колени, присела, раздавшись на пятках, надрезала косой пакет, сдавила, паста тяжело шлепнулась на пол. Привстав с пяток, упираясь левой рукою, Настя втирала в паркетины пасту старой одежной щеткой. И вдруг — снова на пятки, вытирая лоб пышной, белой, согнутой в локте рукой:

— Чего вы не съездите? Была б у меня богатая сестра в Марселе! Жить есть где, кормить — прокормит… Что же вам Иван на билет не даст?

Юлия Семеновна смутилась:

— Она не так богата…

— Что ж у ней — сестру родную прокормить не хватит?

— Все не соберусь…

— Я вами займусь! — объявила Настя. — Вы у меня съездите! А Ванька как был дурной, так и остался…

И — как со зла — втирать мастику.

— Настинька, — слабо улыбнулась Юлия Семеновна, — я уже стара для путешествий.

— Какая ж вы — старая?! — снова выпрямилась Настя. — Там кругом такие старухи ездят — страшно смотреть (обернулась, округлив серьезно глаза). В чем душа держится! Нацепит брильянты на ситцевое платье и ездит! А вы у меня красивая, молодая! Все! Поедете! И еще прическу сделаем у самого месье Жозефа!

Юлия Семеновна тихо засмеялась:

— Настинька, ты все еще как девочка.

— А куда деваться? — победно глянула Настя. — Люди стареют, как дурные! А мне — неохота!

Она поднялась в рост. Колени припачканы, руки в мастике, глаза веселые, бедра крутые. И живота будто нет — штанишки чуть опустились с глубокого пупка.

— За что я люблю Францию — там за возраст разговора нет! Все шьют, как на молодых! Натянешь ихнее — ну душа болит, и все!

И, подумав, глядя на передвинутый стол, сказала негромко:

— Пятеркина я все равно сживу на пенсию… Вот увидите! Рожа — во! (Раскинула руки.) И хоть бы дурак — не обидно… Анастасия Романовна (скорчила губы, передразнивая), видите, что можно сделать с обыкновенным ситцем? Вижу, не повылазило! А вы, говорю, видите, что можно сделать с обыкновенной валютой, если в голове — ленивые вареники? Тише, говорит, об этом в Москве побеседуем… Тьфу!

Настя выпрямилась, будто была одета, и заявила:

— Он на меня бочку катит!

И пошла в ванную.

— Настинька, — озабоченно приподняла брови Юлия Семеновна, но Настя зычно успокоила ее из ванной:

— Нашли себе знатную балаболку! Они поскубутся, чубы себе повыдирают, сами не зная с чего! У меня тоже — мальчики где надо сидят!

Да. Сидеть-то сидят, да надолго ли? Ах, как бы — раньше!.. Неужели не успеем хотя бы начать? Подсчитала быстренько: до юбилея не снимут — выходит еще три месяца, а там — май, еще месяц… Все-таки — время. А там — лето, отпуска… Неужели не успеем?

В квартире пахло резким скипидаром.

Настя вымыла руки, вернулась из ванной в старом мужском махровом халате — выцветшем, синем с желтыми полосами:

— Садитесь в кресло, я вас закутаю… Надо балкон приоткрыть — задурманиться можно…

Она принесла плед:

— Обновим обнову!

Юлия Семеновна слушалась не переча. Настя усадила ее в кресло, закутала, как послушного ребенка, подоткнула со всех сторон, подставила скамеечку и открыла балконную дверь. С балкона потянуло свежим снежком.

— Сидите тихо и — гуляйте!

Скипидар исчезал в несильном морозце.

Юлия Семеновна согрелась и почувствовала, что уплывает в сон.

Очнулась она, как ей показалось, тотчас и увидела, что балкон закрыт.

— Настинька, — спросила она, выбираясь из кресла, — я долго спала?

Настя уже вымыла кухню и ладила полотер — натирать подсохший паркет:

— Ровно сколько надо! Сейчас будем гудеть!

Дверной звонок раздался неожиданно. Настя оглядела себя, сказала недовольно:

— Кто там еще? Юличка Семеновна, гляньте…

Юлия Семеновна шмыгнула к двери, открыла. Молодой кудрявый парень с холеным, круглым лицом, с хладным взором, в галстуке, в замшевой курточке стоял на пороге.

— Анастасия Романовна здесь? — спросил он надменно.

Настя услышала из комнаты, крикнула:

— Жди! Я — скоро!

Парень, ничего не говоря, отошел от двери, не обратив внимания на Юлию Семеновну, будто ее и не было.

Дверь закрылась. Настя из комнаты пояснила:

— Это мой шофер. Ничего — подождет!

И, включив старенький полотер, запела, превозмогая его нечистый звук. Юлия Семеновна робко остановилась у порога.

Голубой жакет со звездою и эмалевым флажком висел на спинке стула, поставленного Анастасией Романовной на тахту, чтоб не мешал.

124

Каждое утро будней вдоль загородных трасс в пределах видимости — как для римского телеграфа — выстраивались настороженные милиционеры.

Провожать в должность державную Москву.

Летели, мчались, катились, неслись черные автомобили, затянутые изнутри хорошим шелком. Ехали с дач к священному часу — девяти ноль-ноль.

Милиционеры истово, как положено, козыряли автомобилям, сверкающим только что совершенным омовением, надраенным хромом-никелем, голубиной ясностью стекол. Таинственный государственный полумрак на мгновение виделся в створах занавесок, а в том государственном полумраке обретался везомый, кого и вовсе не разглядеть. Но разглядывать и не приходилось, ибо каждому милиционеру известно было по номеру — кто. Милиционеры козыряли колесам, стеклам, никелю, фарам и, откозыряв, облегченно дышали в микрофончики, висящие над губами, называя номер по эстафете:

— Проехал…

И только не добавляли «Слава Богу», ибо Бог не был причастен к сему ритуалу.

Каждый метр езды черных автомобилей был просмотрен, учтен, записан, запротоколирован, скинут