Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Я на машинке перестучу, — фыркнула Танька, явно забавляясь.

— На какой еще машинке?! Забудь про машинку! Ты — девушка скромная, запомни! От руки напишешь… Значит так. Заявление. Я, комсомолка, молодой строитель коммунизма… Ты пиши, пиши, не думай! Руководствуясь нашим моральным кодексом… Пиши, тебе говорят! Не могу допустить, чтобы моя родная бабушка Иванова Юлия Семеновна, член партии с одна тысяча девятьсот двенадцатого года, проживающая по адресу Москва, улица Беговая… оставалась без постоянного ухода и помощи…

Танька швырнула самописку:

— Стыдно, тетя Настя! Как ты не понимаешь?! Стыдно!

Настя вспыхнула и напряглась:

— Почему это тебе стыдно? Подумаешь какая!.. Никому не стыдно, а тебе стыдно?

— Да! Мне стыдно!

Настя увидела побагровевшее личико, большие Танькины глаза, полные влажной незащищенности, обиды, беспомощного гнева. Увидела и все поняла.

— Девочка! — закричала Настя. — Святой истинный крест! (Размашисто перекрестилась, пучась честными круглыми глазами.) Разрази меня Господь на месте — в голову не пришло, поверь!..

И — тише, но с той же истовостью:

— Танечка, доченька… Не через то, что ты подумала… То — ваше дело… Для меня счастье, чтоб вы были… А не будете — значит…

Развела нешироко руками и уже громче, настойчивее, спокойнее:

— Дурочка ты моя родная! Что же я, без тебя сыну квартиру не добуду? Как же ты могла про меня подумать? Да разве ж я помыслю запачкать твое сердечко?

Танькины глаза заблестели слезами облегчения. Настя вмиг повеселела, увидев, как девица отворачивается.

— Ду-у-рочка! — пропела Настя. — Что тебе стыдно? Ты что — неправду пишешь? Ты — депутату пишешь!

— Я — тебе пишу! — все еще огрызалась Танька. — И ты это знаешь лучше меня!

— Знаю! — уже веселилась Настя. — И ты гордиться должна, что сам народный депутат у тебя как мать родная! Подумаешь, стыдно ей! Тебя что — голяком увидели? Принципиальность строишь? Да ты знаешь, что мне пишут? Действительно брехню — абы урвать кусок с государства… А тебе — положено!

Танька засопела, уперлась подбородком в грудь, пятна пошли по белым молодым щекам. Гнев сходил. Исхудала как со своей наукой. Настя подошла, погладила по светлым — ну чистая пшеница — волосам. Длинные волосы, враспашку, по всей спине, а могла бы какая коса быть! Не хочет — мода! Танька хотела было дернуться но — стерпела.

—  Дурочка, — ласково проговорила Настя, — все — в папочку… Он тебе, что ли, квартиру купит? Держи карман шире! Пиши, доченька, пиши… Я сама в исполком передам — ты и ходить не будешь… И через комиссию сама проведу… Бабушка у тебя — заслуженный товарищ… Тут комар носа не подточит… Они же хабарники все… А тебе всего делов — лист бумаги истратить… Пиши… Вся — в папочку…

Татьяна уже давно понимала, что это самое «вся в папочку» произносилось отнюдь не в осуждение, а как бы в похвалу, потому что Настя когда-то, безусловно, была влюблена в отца и не продолжается ли эта влюбленность? Смешно, конечно! Ей уже, наверно, лет пятьдесят, сколько можно?

— А ты — не мой депутат! — все-таки не сдавалась Танька. — Я за тебя не голосовала.

Настя неожиданно озлилась:

— Давысь! Да ты хоть знаешь, что мелешь? Ты голосовала за кандидатов блока коммунистов и беспартийных! Или, может быть, ты за другой блок голосовала? Ты что хочешь? Чтоб пропала квартира? Щоб в нее какие хабарники заехали? Фигли-мигли с исполкомом закрутили? За тобою — депутат! Закон! От таких, как ты — чистеньких да лядащих, — хабарникам разлюли-малина!

Танька обернулась и глянула с ехидной невинностью:

— Тетя Настя! Какие фигли-мигли? Там же — порядок, очередь…

— Очередь? — крикнула Настя. — Как же! Кто первый дасть!

Танька фыркнула. Настя вмиг подобрела и погладила ее по спине, по волосам:

— Папочкина доня…

127

Робость, которую испытывал Иван Егорович Иванов перед старинным своим школьным товарищем Володь-кой Каблуковым, была и запоздалой, и неуместной Робость шла не от боязни, а от смущения. Анна это понимала. Она будто невзначай втыкалась своими сине-зелеными глазами в лицо мужа, и глазки ее были чересчур невинны.

Сам Владимир Алексеевич Каблуков сидел за чистой скатертью, в единственном числе при богатой сервировке, чего в доме не полагалось: принимали гостей на кухне, ибо гости были всегда свои, закадычные и с ними не чинились. Но впервые за тридцать два года Владимир Алексеевич не погнушался вкусить Ванькиного хлеба-соли, переступив порог его жилища, которое тринадцать лет назад сам ему устроил. В последний раз вот так-то сидели они еще отроками, юношами в одна тысяча девятьсот тридцать восьмом году, весенним вечером, когда еще не было ни войны, ни этой квартиры, ни той странной жизни, к которой себя сызмальства готовил Володька Каблуков и которая оборвалась с оглушающим треском для него, для Владимира Алексеевича, и совсем незаметно для всех остальных людей, кроме, пожалуй, старинного кореша Ванички, который первым, и пока единственным, позвонил ему после крушения, не боясь ни утешить, ни обидеть.

Неужели — тридцать два года?

Каблуков грохнулся враз, за неделю. За неделю в жизни его произошло больше, чем за тридцать лет, потому что привыкший к восхождению не помышляет о дороге назад, пока не достигнет вершины, а вершины на этом свете еще никто не достигал.

И вот они сидят и вспоминают директора школы, который имел привычку важно цедить сквозь зубы. Директор с охотой наблюдал, как они ладили стенгазету к Первому мая, и цедил:

— Бэгэтэ зэдэмэно…

Это означало «богато задумано».

Они сидят и посмеиваются, но посмеиваются невесело, потому что в комнате полумрак и тихонько звучит печальной музычкой красивенький заморский магнитофончик, а на столе — крахмальная скатерть, а на скатерти — хрустальные стопари и вазочки старинного стекла, отсвечивающие полумраком, и блины на специальной блиннице, и, видать по всему, здорово выложился старинный дружок со своими балычками, икоркой да малосольной семгой.

Каблуков посматривал на богатый стол — ведь нету ничего этого в государстве. Где разжился? Знал — добывают как-то люди, а как? Удивился самому себе — захотел спросить — откуда и как это берется. Хотел спросить по государственной привычке — дошло, мол, дело до вопроса снабжения населения. Но вдруг почувствовал что интерес-то личный! Вдруг почувствовал, что кончилась жизнь, лишенная забот о пустяках.

— Блины надо есть так, — учил Иван, сопровождая науку практикой, — сначала один блин и его — маслицем, потом — другой и его — паюсной, сверху третий — под красную икорку и все накрыть четвертым и полить сметаной… Вот… Называется —