Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Ага… Он теперь огромный парень.

— Генерал, что ли?

Иванов повеселел:

— Может быть, и генерал… Придет сегодня, увидишь… Тушенку принесет, сухари размочим, спиртяга есть…

— А чего — сегодня? Завтра ж День Победы.

— Нет, Петя, день победы восьмого. Это товарищ Сталин велел его праздновать девятого, чтоб не как у людей.

Кривошеев оглядел кухню. Голубые изразцы тянулись над кафелем, над плитою навис белый ящик с сеточкой. Должно быть, отдушник какой-нибудь.

— Землянку представлять будете?.. Читал я… Баловство, но — приятно…

— Ну, а ты как, Петя? Женился?

— Да как сказать… Сожительствую с одной солдаткой… Огородик у нас… Смотрит за мною, жалеет…

— Ну, а — учение твое?

Кривошеев присмотрелся к нему:

— Чего — учение?

Иванов смутился:

— Да — так… В последнее время память начала оживать… Вспоминаю я кое-что… Как бы — стыд догоняет…

Кривошеев не ответил, старался не видеть глаз Иванова с некоторой просьбой во взоре. Иванов тоже — перескочил на другое:

— Ну? Что делать будешь? Хочешь — поедем со мной. Прокатимся.

— Машину завел?

— Машина у меня — давно, — засмущался Иванов, — а к первом мая новую получил…

— Да ну! — оживился Кривошеев. — Неужели итальянскую?

Горделивая вина вспыхнула в Иванове:

— Да нет… Опять «Москвич». Итальянские еще не продают… А эту — по списку…

Кривошеев улыбнулся:

— Ну — чего ты? Купил и купил. Не украл же!

Иванов вздохнул:

— Знаешь, Петя, честно тебе скажу — как украл…

— А ты — плюнь! Это у тебя — вина перед народом… А народу — насрать… Итальянскую будешь брать?

— Да хотелось бы…

— И — бери!

— Как-то, Петя, устроены мы чудно: все время стыдно… Все по твоему учению.

Кривошеев про учение пропустил, сказал:

— Бери пример с начальства, Ваня! У него вины перед народом нет… Поэтому когда народ заведется, он начальство трогать не станет, а станет таких, как ты…

Весь день Иванов возил с собою Кривошеева.

Кривошеев терпел поездку, ждал в машине терпеливо, помалкивал, слушая Иванова. Иванов называл — у кого был — сволочами, дубинами, но Кривошеев чувствовал — называет для него, для Кривошеева, чтобы высказать великую трудность своего бытия.

Были возле дорог, нагороженных одна на одну, были в переулках каких-то — тесных, едва проехать, ездили на край города, где дома торчали прямо посреди поля, среди перекрытой земли.

И всюду сидели тупицы, с коим ратовал Иван.

Обедали в столовке в высоком доме возле мостов. Иван звонил куда-то по телефону возле милиционера. Кривошеев предъявлял в окошко паспорт: получал пропуск. Кормили в столовке красиво, сытно, брали пищу сами едоки — на подносы. Присаживались по-быстрому, как и полагается людям на работе.

Подошел с подносом Гурский:

— Постой, постой… Старший лейтенант Кривошеев?

— Он самый, — улыбнулся Кривошеев, — а ты — старший лейтенант Гурский… Ну — здоров… Не изменился ты, парень… Только лицом потемнел…

— Да и ты не изменился. Только лысый стал, как колено!

Иванов обрадовался:

— Марк! Приходи вечером — отметим)

— Не могу, Ваня, — расставлял свои тарелки Гурский, — зван на высочайший (поднял брови к потолку) прием в Дом Советской Армии. Устраивает сам начальник политотдела восемнадцатой.

— Это какой же начальник? — спросил Кривошеев.

— Тот самый, — провел рукой по бровям.

— Да ну! Ничего не скажешь… Как же ты туда пролез?

— Напоминать о себе надо, ребята… Чтоб не помереть в безвестности, как Рембрандт…

Вечером пришел Чернецкий. Поставил увесистый портфель прямо на пол.

Кривошеев смотрел издали, не узнавал — гривастый, седой, дородный, в толстых очках. Искал в памяти сходство, не находил. Помнил только очки, но — маленькие. Будто и очки раздались.

— Наталья подгребет попозже… Бери портфель — там тушенка…

— Ну! — закричал Иванов. — Узнаешь?

Чернецкий шагнул к гостю, подслеповато вглядываясь:

— Не узнаю…

— Кривошеев! — возгласил хозяин.

Чернецкий протянул руку:

— Здравствуйте… Здравствуйте…

Кривошеев здоровался левой.

— Ну — Петька Кривошеев! — подбодрил Иванов.

— Помню… Помню… Неужели и меня нельзя узнать?

— Нельзя, — тихо сказал Кривошеев, — я не узнал…

— Да, — покачал гривою Чернецкий, — куда все ушло… Надолго приехал?

Кривошеев смутился:

— Блажь ударила… К Большому театру сходить…

— Почему — блажь? Естественно…

И, потирая руки, как с мороза, привычно шагнул в хозяйский кабинет.

Явилась молодая женщина, глаза темные, косоватые, лицо овальное, губа верхняя — домиком, брови насуплены от природы — почти срослись над переносицей. Петр Кривошеев догадался: сестра. Явилась как домой пришла. С нею пришел небольшого роста лысый чернявый мужчина, тихий как мышь. Но смотрел он сквозь темноватые очки твердо, безбоязненно, даже как-то въедливо, но без обиды и с сочувствием. Будто знал он наперед, что с кем случится, а предотвратить не мог, о чем и сокрушался. И еще, заметил Петр Кривошеев, он плохо слышал, как-то пересиливал слышанное, перемалывал, однако много не надо было ему, чтобы понять — лишь ухватиться…

Народу накопилось немало, шумели при встрече, лобызались громко. Женщины валили на кухню. Там Анна варила картошку в мундирах (считалось — как на фронте).

Пришел коренастый мужик, скуластый, глаза узенькие и — как наклеенная — рыжая борода.

— Гоша! — спросил хозяин. — Своя?

— Своя, для Степана Разина, — мрачно кивнул мужик, и в кивке этом Кривошеев узнал его — Георгий Стольников, знаменитый артист. Кривошеев не то чтобы сробел, а скорее удивился: Стольников, а находится не на экране, рядом. И еще удивило Кривошеева то, что был знаменитый артист как бы мельче самого себя. В кино лицо его выглядело крупным, тяжелым, тут же был он как бы жидковат…

Явилась Чернецкая — ладная, крепкотелая, лицо смелое, злое, подведенные глаза горят понятливо, крашеный рот с прикусом. Была явно моложе мужа и не только по летам, но и по виду. Затараторила прямо с порога про кооператив для сына — пришла с собрания пайщиков. Чернецкая взяла на себя руководство: картошку не варить, печь надо, как в костре. Возилась возле газовой духовки, возмущалась:

— Они меня попомнят! Что ж он, ждать будет, пока мы вернемся?!

Чернецкий собирался по службе за кордон.

Мужчины шли в кабинет хозяина. Там раздвинули вносной стол, покрыли газетами, поставили свечи без подсвечников, накапав на перевернутые блюдечки.

Кривошеев присел в тени, на стуле возле письменного стола, ждал, что будет.

Смотрел на Стольникова, молчаливого, насупленного, будто явился он сюда сам для себя, никого не зная и не желая знать. И было Петру Кривошееву интересно на него смотреть. Думал — петь станут — вьется в тесной печурке огонь. Но — не пели — говорили наперебой, курили, смеялись новостям. Новости были не смешные и не важные по понятию Кривошеева. Больше же всего возрадовались новости Ивана: Владик Цыбульский принял