Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Так я — с дружком…

— А… Ну — ищите… Вон комбат стоит…

И кивнул головой назад.

— Бери комбата, — сказал Иванов, — пойдем посидим…

Инвалид впервые глянул на него:

— Где ты посидишь? В «Метрополе»?

— Можно и в «Метрополе»…

— Нас там не ждут… Ладно… (И — опять к Кривошееву.) Сегодня полиция шелковая, приказано им.

И, развернувшись, заковылял, проталкиваясь в глубину скверика, за фонтан.

— На что он тебе нужен? — спросил Кривошеев.

— Не знаю… Жалко стало…

— Ясно. Если жалко — сразу в «Метрополь». А наших нет… Повымирали, должно быть.

— Подождем немного.

— А что ждать? Пойдем…

Народ у Большого театра шумел, теснился. Молоденькая какая-то с испуганными глазами все ходила, подняв свое объявление на палке: «Кто знал младшего лейтенанта Зубкова Виктора Прокофьевича?»

А кто его знал?

— Слышь? Дочка! А карточки у тебя нет?

Молоденькая встрепенулась, прижала к мягкой грудке палку, большие глаза еще больше перепугались:

— Есть… Есть…

Дрожащими длинными пальцами ковырялась в лакированной сумочке. Объявление валилось набок, мешало. И сейчас только увидели маленькую девочку в голубом бантике — держалась за юбку, смотрела вверх на людей без испуга, без любопытства — люди и люди.

Кривошеев взял объявление:

— Дай-ка…

— Спасибо!..

И вытащила, наконец, маленькую, с ноготок, неясную треснутую фотографию, с белым уголком и следом печатки. С удостоверения, что ли…

— Вот…

— Не разобрать… Ты бы — увеличила…

Молоденькая замотала головою:

— Я хотела… Не берут… Говорят, будет непохож…

На фотографии все-таки можно было разобрать кучерявого, лопоухого пацана в апашке. До войны в моде были апашки. Рассматривали внимательно, угадывая больше — где нос, где глаза. Кудри, уши, апашка — а больше ничего не видать.

— Кто ж он тебе?

— Отец… Папа… Вот — ее дедушка…

И — руку на бантик девочки.

— Я думал — твой дедушка… Молодая какая…

— Нет-нет… Я уже не молодая… Мне уже двадцать восемь лет!

— Да… Стало быть, ушел и — все…

И — все…

Кривошеев передал Иванову шест, присел на корточки к девочке:

— Как звать?

Девочка посмотрела вверх, на маму, потом на Кривошеева:

— Светлана.

— А меня — Петя.

Девочка подумала, сказала:

— Тебя — дядя Петя.

И, наконец, улыбнулась. Кривошеев вглядывался в чистенькое личико, стараясь угадать — что не разобрал на фотографии. Узнавал только кудряшки. Встал, еще раз глянул на карточку, не беря в руку, потом — на молоденькую мать — тоже кудрявую, но потемнее девчонки.

Кто-то спросил:

— Похоронная была?

— Нет! Не было!

И, принимая палку от Иванова, испуганно вглядывалась во всех сразу.

Кто его знал, младшего лейтенанта Зубкова? Знал, наверно, кто-то…

— Пойдем, Иван…

Пробрались к колоннам — там тоже объявления, а на одном — увеличенный портрет — солдат в пилотке набок…

— Мать-одиночка, — сказал Иванов.

Кривошеев удивился:

— Почему?

— Одни пришли…

— Неизвестно… Может, он перебрал в честь Победы…

Возле черного пьедестала, на котором тяжело размышлял в вечном кресле Островский, стоял тот самый инвалид со сморщенным лицом, широко расставив костыли. Двое — в плащиках — один маленький, ладный, другой большой, водянистый, не озираясь, честно делили бутылку, примечая ногтем, сколько отлито. Стакан был один, должно быть инвалид выпил свою долю первым и теперь все же поглядывал на щупленького милиционера — не привяжется ли? Милиционерик не привязывался.

— Нашли третьего, — сказал Кривошеев, — а кто комбат?

— Маленький…

— А по-моему, все-таки здоровый. Не льет и стакана не держит. Уважают.

В приступочке между пьедесталом и желтой стеною тоже делили вино.

— Ваня, — спросил Кривошеев, — а сколько в бутылке грамм?

— Пятьсот, если не воруют…

— Ну, допустим, не воруют… А делится пятьсот на три? Никак не делится!

— Вот не думал об этом…

— Потому что не там пьешь. Отчего у нас пьянь такая, знаешь?

— Ну…

— Встоячку пьем… Никак не присядем… Пьем и падаем…

Обогнули скверик, полный народа, пробирались вдоль проспекта Маркса. С той стороны посреди зеленого газона выпростался из громадного белого камня сам Карл Маркс — выпростался частично — голова и кулак, а все остальное — еще в камне. На гривастой, могучей нахмуренной голове его чистился Сизый голубь. Голубь же грелся и на кулаке.

Возле перехода через улицу Горького ввиду «Националя» гудела толпа. Ждали, пока проедут машины. Некоторые кидались, норовя не попасть под колеса. Милиционер посвистел, поднял полосатую палку — народа сегодня до черта, все навеселе, штрафовать не велено, ладно, идите!

Молодой красавец, сытый, улыбчивый — коричневые баки по всей щеке и — усики скобочкой вокруг железного подбородка — подошел к столику, взялся за спинку стула большой белой рукою с кольцом на безымянном пальце:

— Иван Егорович! Разрешите вас поздравить с вашим праздником!

И потянул было стул — садиться. Но Кривошеев предостерег:

— Ты, кормилец, поди погуляй…

— Это мой фронтовой друг, — спохватился про Кривошеева Иванов.

Красавец вспыхнул сконфуженным пониманием:

— Очень приятно… Конечно… Вам надо побыть вдвоем…

И — отстал.

— Ну, — сказал Кривошеев, беря карточку, — посмотрим, чего тут наварили-нажарили…

Правую руку — клешню — он постоянно держал в кармане, обходясь одной левой, а тут вытащил, глянув на Иванова робко, как бы прося прощения за физическую неполноценность:

— Никак не привыкну, Ваня, — а пора бы… пальцы чувствую, даже шевелю, а что толку?

Заказ принимала девица на тяжелых ногах. Была она как выточенная на токарном станке — все в едином круглом сечении, что живот, что зад. Посмотрела неласково на кривошеевский рукав без кисти, отвернулась. И записывала в блокнотик не глядя.

Кривошеев смотрел в полутемный ресторан без интереса. Едоки веселились шумно, громогласно.

Девицы в синих платьицах, в крахмальных кокошниках, с ангельскими полукрылышками на белых шлейках, в передничках, прикрывающих разве что пуп, летали между столиков, влекомые черными подносами.

— Он правильно говорит, — сказал вдруг Кривошеев. — Была у меня баба одна, лет двадцать назад (покрутил бочкастой головою), стоя давала, иначе не хотела. Тяжело, говорит, на себе человека держать! Философская баба, скажу я тебе… Живем мы, Ваня, как лошади: родимся и сразу — на ноги… В очереди — стоим, в храме божием стоим… Он правильно говорит… Тихий такой… Мысли у него — как лошади в загоне…

Иванов понял — не то поощряя, не то посмеиваясь:

— Ты бы ему про учение свое рассказал… Он — профессор истории… На лекции сбегаются как на пожар…

Кривошеев наклонил голову, подумал:

— Учение — дело не городское… Чего о нем рассказывать?.. В городе все — смешно… Христос был бродягой… И Магомет… Моисей, пока фрайерился, кейфовал — был мудак мудаком. А как Бог с ним заговорил — так и