Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Резкая перемена успокоила Юлию Семеновну.

В большой комнате, в той самой, в которой она недавно смотрела на себя в телевизор, было прохладно и тихо, если бы не долетавшие крики молодого веселья, сквозь которое она только что прошла.

За овальным столом свободно, без пьяной тесноты сидели гости — Юлия Семеновна с порога отметила генерала, потому что он ярко блестел парадным золотом. Генерал встал первым, вслед за ним поднялись остальные мужчины. Дамы тоже встали.

— Юлия Семеновна, — негромко сказал Степан Гаврилович, — разрешите вам представить… Как говорится — слева направо…

Степан Гаврилович называл имена, как выкликал. Имена были разными, Юлия Семеновна не запоминала их, они исчезали вмиг, потому что лица, которым они принадлежали, казались ей пока еще неразличимыми. К лицам надо было привыкнуть. Различала она пока генерала и рядом с ним — маленькую седоватую женщину, должно быть, генеральшу, генеральша поглаживала волосы от виска за небольшое ушко, в котором искрилась серьга.

Тоня стояла рядом, радушно улыбаясь:

— Просим, просим, садитесь…

Между генеральшей и Степаном Гавриловичем Юлию Семеновну ждал прибор — большая синяя плоская тарелка, на ней другая, поменьше, а на ней, торчком по ресторанному твердая салфетка и — хрусталь, из чего вино, из чего водку, из чего коньяк. Тоня, счастливая, румяная, с влажными материнскими глазами, держалась за высокую спинку.

Кто-то немедленно потребовал, чтобы Юлия Семеновна выпила штрафную, но Тоня отклонила дурь: совсем с ума сошли! И налила слабенького винца:

— За ваше здоровье!

Гость с висячими черными усами проницательно вглядывался в глаза Юлии Семеновны, взгляд его показался даже неприличным. Гость сказал проникновенно, хорошим голосом:

— Мы рады видеть за нашим столом товарища с дореволюционным партийным стажем… Особенно в ленинский год…

Юлия Семеновна улыбнулась.

Страх прошел. И его место заняло какое-то озорство — она расскажет детям и Павлу, как была свадебным генералом. Неловкость казалась неуместной — ведь вот же эти люди не чувствуют неловкости. Они искренне позвали ее.

Генерал, большеголовый, со шрамом, скосившим подбородок, с розовой плешью, окруженной сероватым венчиком, встал, держа рюмку:

— Теперь без старых большевиков ни один праздник никуда не годится!.. Особенно в юбилейный год…

Он покачивался, морщась от мудрых мыслей, наполнивших его большую голову. На тяжелых немолодых глазах его возникли слезы. Он с силою сжал веки, освободился от слез. И выпил, не дожидаясь никого.

Напротив Юлии Семеновны знающе улыбался гость с висячими черными усами. Юлии Семеновне показалось, что он был трезвее других. Безучастная женщина в белом платье, в высокой каштановой прическе неподвижно сидела между ним и лысым толстяком, который деловито жевал, низко склонившись к тарелке.

Юлия Семеновна улыбалась полувиноватой улыбкой, стараясь преодолеть досадную бессмыслицу, которая в последнее время стала настигать ее врасплох. Внезапный кураж исчез, будто не было. Юлия Семеновна видела, слышала и — не понимала. Она не понимала как-то странно, будто значение всякого слова уплывало от нее, унося уверенность, и она пыталась ухватиться за что-нибудь знакомое, чтобы понять остальное. В такие минуты она начинала блуждать глазами, стараясь остановиться на знакомом предмете, который поставил бы все на привычные места и осветил смыслом привычные понятия.

Она увидела телевизор и обрадовалась: предмет был знаком.

На телевизоре стоял игрушечный домик, сделанный с тонким изяществом. Юлия Семеновна как будто прозрела:

— Какая прелесть! Что это?

И — легко, молодо, будто не ее только что с бережением усаживали за стол, поднялась. Генерал вскочил, отодвинул ее стул, помогая, остальные тоже поднялись, заговорили — Юлия Семеновна и не слышала и не слушала. Ее влек к себе игрушечный этот домик.

Она бодро подошла к телевизору. На нем стояла маленькая изба, даже не изба, а какое-то древнее сооружение с башенкой, в деревянном шеломе, со шпилем, на котором сидел крошечной золотой петушок.

Сооружение сложено было из маленьких, не более карандашика бревнышек. В бревнышках светились ювелирно прорезанные окошки — уютным желтоватым светом. Крылечко в несколько ступеней выступало из стены. Над крылечком, на круглых затейливых колоннах — шарами, покоился шатровый навес тоже с башенкой, шпилем и петушком.

— Какая прелесть! — всплеснула ладошками Юлия Семеновна.

— Это наша дача, — счастливо порозовела Тоня, — приезжайте… Мы вас обязательно привезем…

— Макет, — пояснил Степан Гаврилович.

Все заговорили вдруг — Юлия Семеновна поняла, что дача будет готова через месяц, что это будет памятник старины, что делают ее молодые дизайнеры (новое слово это она теперь часто слышала, не вникая в его значение).

— А откуда огонек? — спросила Юлия Семеновна.

— Батарейки, — пояснил кто-то.

— Степан! — услышала она за собою. — Тебе самому надо памятник… Меценаты создали культуру на Руси!.. Шереметьевы, Демидовы, Строгановы, Морозовы — вот истинные созидатели культуры! И мы присутствуем на семейном торжестве моего школьного товарища, мецената, труженика, для которого судьба русской культуры — не пустой звук!..

Все говорили громко, горячо. Все знали наизусть историю этого изящного сооружения, Юлия Семеновна слушала, и ей хотелось, чтобы эта маленькая игрушка не превращалась ни в какую дачу, чтобы она была сама по себе — изысканным произведением искусства.

Юлия Семеновна слушала через слово и все смотрела на игрушечный домик. Он был изящен, мил и уютен.

Все сели к столу и Юлия Семеновна тоже, но она как бы оставалась возле прелестной игрушки, о которой сейчас говорили все.

Дачу Степан Гаврилович строил в хорошем месте в Приречном, где живут художники, академики и совсем немного начальства. Степан Гаврилович купил монастырскую рубленую трапезную — о двух этажах, с башенкой, с колоколенкой — как посмотришь — глаз не оторвешь. Тоня просто затряслась, когда увидела. Конечно же, трапезная эта была в таком страшном запустении, что душа надрывалась. Да как не быть — в монастыре был лагерь для малолетних преступников.

Но строили в древности крепко.

Помещение было сложено из вековой лиственницы на белокаменном фундаменте. Степан Гаврилович лазил, смотрел, мазался в паутину, в птичий помет, — загажена была, но крепка! Он, конечно, не скупился, договорился с местным начальством — на вывоз. Как уж там они списывали строение семнадцатого века — их дело, а Степа Гаврилович пригласил молодых реставраторов (они сейчас на свадьбе гуляли), заплатил сколько ни один музей не заплатит, ни само министерство культуры. И велел снять план, переномеровать по бревнышку, выявить, которое подгнило, и — в Приречное. И совсем недавно Степан Гаврилович утвердил проект своей дачи — снаружи все как было в семнадцатом веке, внутри же — современность по последнему слову техники. Даже плавательный бассейн вписали, черти.

Хуже было с лиственницей, с бревнами, которых не хватало…