Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

признавала Сережкино превосходство надо всем, о чем он говорил. Сережка был спокоен и умен. Разговор она не помнила, но ощущала, и ощущение было тревожное и счастливое. Запомнила она только про генерала (это он) и генеральшу (это — она).

Машина уже выкатилась за город, а они все молчали. Это было всегда в машине. Он катал ее по узким подмосковным дорогам и молчал. Однако молчание не утомляло ее, наоборот, она чувствовала странное отдохновение и только не могла понять, почему именно в его «Москвиче» появлялось это чувство.

Он, казалось Татьяне, терпеливо ждал, когда она говорит. А она улыбалась про себя, глядя на дорог вдруг спросила:

— Почему ты не надел свои погоны?

Сергей Суровцев обрадовался:

— Не знаю. Хочешь — надену?

— Хочу, — подзадорила Татьяна.

Он съехал на обочину, вышел из машины:

— Подожди, я сейчас.

Она обернулась и увидела, как он поднимает багажник. Его нельзя было застать врасплох. Он переоделся за машиной, хлопнул багажником, сел за руль.

— Сережа, я же пошутила.

— А я лишен чувства юмора.

И стронул машину.

Татьяна уже понимала, что слова имеют свойство наполняться смыслом неожиданным, к ним никак не относящимся, если смысл этот нетерпеливо ждет выражения. Сергей Суровцев спросил глухо:

— Ты хочешь быть генеральшей?

— Хочу…

Машина как будто оторвалась от тяжелого прицепа и завизжала на крутом повороте узкой лесной дороги.

— Сережа! — вскрикнула Татьяна. — Сегодня мы разобьемся! Вот увидишь!

— Как же я увижу, если мы разобьемся, глупенькая?

— Вот увидишь — я не глупенькая! Я очень даже умненькая!

И закричала в окно:

— Я ужасно ум-на-я-а-а!

— Слушай! А мы сейчас заедем к моему приятелю!

— Куда хочешь!

— Нет, серьезно. Я не видел его четырнадцать лет… Он был отчислен… По состоянию здоровья…

Татьяна почему-то вмиг подсчитала, что тогда ему и его приятелю было по тринадцать лет.

— Он болел? — участливо спросила она. — Почему вы так долго не виделись?

Татьяна почувствовала суеверную потребность помочь кому-нибудь. Ей казалось, что сейчас это совершенно необходимо. Она даже вообразила этого товарища, прикованного к постели, одинокого, лишенного помощи.

Машина катилась по узенькой лесной дороге, съехав с главного шоссе. Лес кончился, дорога спустилась по пустырю вниз к деревянному мостику и поднялась, вытянувшись улицей, обставленной черными рублеными избами. На небольшой площади, как в разгороженном дворе, стояла беленькая невысокая церковь — колоколенка и круглый купол. Татьяна видела ее издали, и ей почему-то очень захотелось, чтобы Сергей Суровцев остановился у этой церкви. Зачем — Татьяна не знала. Может быть — просто постоять над обрывом, над которым находилась церковь. И когда машина остановилась, Татьяна посмотрела на Сергея Суровцева удивленно, благодарно и даже суеверно: как он догадался?

Церковь была закрыта. На ступеньках сидели две старухи в черных платках. Дети бегали, играя в крикливую игру. Ленивые голуби досадливо вспархивали из-под детских ног и садились тяжело, будто плюхались. Старик с седою щетиной ладил на неструганом верстаке оконный переплет. Он был в запотелой ковбойке. Появился священник, сказал что-то старику. Татьяна увидела молодое лицо в темной бороде.

— Подожди, — сказал Сергей Суровцев и подошел к священнику. — Здравствуй, Миша… Узнаешь?

Татьяна замерла.

Священник был коренаст, коричневая ряса облегала его плотно, тесно. Он посмотрел на Сергея Суровцева и развел руками в широких рукавах:

— Игрэк из второго взвода…

И обнял.

— Здравствуй, Миша, — сказал Сергей Суровцев, тоже обнимая его, — узнал? Неужели я не изменился?

Священник опустил руки, посмотрел в лицо, заговорил негромким, рокочущим голосом:

— Изменился, конечно. Но ведь я, как говорится, вычислил: военный, моих лет, называет Мишей… Следовательно, где нужно искать? В Калинине! Нет, постой! Кажется, уже в Филях!

— Подожди! Разве ты был в Москве?

— Полгода…

— Вот в Москве я тебя не помню! Мне кажется, мы переехали без тебя!

— Со мною… А вот как ты узнал сейчас, где я?

— Не знаю! То есть, мы всегда знали, где ты! Как-то само по себе выяснилось. Удивительно! Даже про эту церковь!

— Приход, — поправил священник.

— Извини, приход.

— Поздравляю тебя (посмотрел на погоны), ну как наши? Пойдем ко мне, если ты… Если ты не торопишься…

— Я не тороплюсь, — улыбнулся Сергей Суровцев, и священник обрадовался:

— Хорошо… Да-да-да-да-да…

— Таня! — сказал Сергей Суровцев. — Вот это и есть мой товарищ.

Старухи набожно смотрели на молодого ладного офицера, обнявшегося с батюшкой. Старик в ковбойке счел нужным отложить работу, подойти:

— Здравия желаю, товарищ майор!

Он стоял руки по швам, как перед наградою.

И только дети по-прежнему мотались, сгоняя тяжелых голубей.

Татьяна не знала, как быть, она растерялась. Она по чему-то прежде всего ощутила досаду на себя, на то, что так легкомысленно подстрекнула его надеть погоны. Священник подошел к ней, улыбнулся успокаивающей смущенной улыбкой, зарокотал:

— Здравствуйте… Очень рад (посмотрел на Сергея Суровцева вопросительно и Татьяне, как бы успокаивая). У нас тут бывают… И военные… и академики… Недавно писатель был…

Священник будто выпрашивал у нее прощения, будто уговаривал ее не опасаться, не тревожиться. Татьяна ощутила неожиданную необъяснимую вину перед ним, перед его смущением, перед его искательным видом. Она вспыхнула и протянула священнику руку.

— Это — Таня, — сказал Сергей Суровцев.

— Очень приятно, — мягко пожал ее руку священник, — а я — Михаил… Михаил (улыбнулся, наклонив голову к плечу) Евграфович… Как Салтыков-Щедрин… (И — на старика.) А это — Васильич… Отличный столяр… Спасибо, Васильич… Завтра доделаем.

— Доделаем, — залучился морщинами старик, — счастливо оставаться…

И пошел в глубь двора.

— Герой Великой Отечественной войны, — сказал ему вслед священник.

— Я понял — старый солдат, — кивнул Сергей Суровцев.

Татьяна остро почувствовала, что для этого молодого парня с окладистой, как будто нарочитой бородою, с умными печальными темными глазами приезд их был событием. Она никогда не видела вот так рядом, в разговоре священника, попа. Поп, батюшка, почему-то было смешно с детства. А еще у него, наверно, есть матушка, попадья. А почему это — смешно?

Рубленая — черных бревен — старая изба, в которую они вошли, оказалась внутри городским жилищем с книжными самодельными полками прямо в прихожей, с белыми дверями и только пол, застланный дорожкой, был не паркетным, а крашенным тяжелой красно-бурой краской.

Татьяна быстро оглядела книги. Ничего такого, чего бы она не видела в других домах, да и у себя дома, она не заметила. «Где же Библия?» — подумала она и спохватилась, что никаких других названий книг, которые ожидала здесь, увидеть, она не знала.

И вдруг увидела корешок (наклонила голову к плечу, прочла): «Отцы православной церкви в русской литературе. Архангельский». Книга была переплетена заново.

В большой комнате находилась знакомая полированная мебель.