Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Сергей Суровцев улыбнулся:

— Он тебе понравился?

— Да, Сережа, да! Они оба очень милые… Но я не знаю! Не знаю! Так же нельзя жить! Теперь я буду думать о тебе, о неприятностях! Ну, что тебе может быть? Тебя же зашлют на какую-нибудь Камчатку!

— Не зашлют, Танечка, не тревожься… Почему же ты сказала… о венчании?.. Ты же не побоялась?..

— Сережа! Я давила в себе гадину! Так нельзя жить!

Сергей Суровцев неудобно наклонился, посмотрел в ее лицо, в широкие глаза:

— Поехали?

— Поехали! — вдруг рассмеялась она счастливо и, выбравшись из машины, охватила его сильно, неумело, горячо. — По-е-ха-ли-и-и!..

134

— Он ее затаскает по гарнизонам! — кричал Иванов на жену. — В конце концов, черт его знает, может быть, он облучен!

Анна, сидя на табурете, чистила картошку и слушала спокойно, как слушают радиопередачу. Когда голос мужа взвивался слишком высоко, она говорила — тише! — будто подкручивала звук динамика.

Шелуха ползла беспрерывно, лентой, Иванов всегда удивлялся, как это у нее получается.

— Я поражен твоим спокойствием! Эта деревенская сводня не переступит порог моего дома!

Анна хлюпнула оголенную картофелину в кастрюлю

— Хорошо сказано.

— Аська! Не смей издеваться! Дай мне выкричаться!

— Пожалуйста.

Но запал кончился.

Иванов врал. Его бесили совсем не гарнизоны и не облучение. Он знал, что Сережка служит в каком-то конструкторском бюро и никакие гарнизоны ему не угрожают.

— Хочешь, я скажу, почему ты дергаешься? — спросила Анна.

— Хочу! Нет, не хочу! Ну скажи…

Иванов ощутил потребность дать себя потерзать. Анна улыбнулась:

— Ты сейчас переживаешь заново ощущение, которое испытал, когда увидел Настю с ребенком…

— Не понимаю!

— Понимаешь… Первое, что тебя резануло — не твой! Кто-то другой был с Настей. И теперь кто-то другой будет с Танькой. И не просто кто-то другой, а сын того другого…

— Другой, другим, кто-то, кого-то… Бред!

— Не ври. Отцы всегда ревнуют к мужьям… А тут — и говорить нечего.

— Аська, — тихо спросил Иванов, — от чего ты такая умная?

— От того, что ты очень глупый.

— Вообще-то, он парень — ничего, — сказал Иванов и усмехнулся язвительно, — дворянская кровь, подновленная кулацкими генами… Я никак не могу вообразить этого Суровцева! Ну она — санинструктор, он — комбат… Видел я все это! Неужели это была такая любовь?

— Иван, — кинула картошку в кастрюлю Анна, — ревность будет сопровождать тебя всю жизнь… Потому что у тебя не хватило духу жениться на ней.

Анна, как всегда, попала точно.

Иванов возмутился:

— Бред собачий!.. Куда они поехали?

— Откуда я знаю…

— Но это — твоя дочь!

— И твоя тоже…

— Черт знает что, — уже остывал Иванов, — прописала ее у бабки… Мать даже не знает об этом! Она распоряжается нашей судьбой как хочет!

Анна встала, поставила кастрюлю на плиту:

— Ну, уходи, довольно… Не люблю, когда ты торчишь на кухне…

135

— Где ты была? — спросила Лаура.

Юлия Семеновна выпятила подбородок с шутливым высокомерием:

— На свадьбе!

— На какой свадьбе?

Юлия Семеновна томно потянулась и провела ладонями но бокам, глядя на дочь сквозь сощуренные веки:

— Степан Гаврилович женил сына!

— Какой Степан Гаврилович? Мать, по-моему, ты приняла… Чем тебя накачали? Что ты пила?

— Ви-и-и-но! — протянула Юлия Семеновна и постучала указательным пальцем по Лауриному носу. Лаура чмокнула ее в палец без улыбки:

— По-моему, ты на ногах не стоишь.

— Сто-о-о-ю, — притопнула Юлия Семеновна и, качнувшись, ухватилась за Лаурины плечи, — боже мой, как я безобразно стара! Безобразно!

И слабо, без силы рассмеялась. Лаура обняла ее:

— Пойдем… Пойдем, ляг… Ты погубишь себя алкоголем… Сколько ты выпила?

Юлия Семеновна передернулась:

— Какие мерзкие слова! Как ты смеешь так говорить с пожилой дамой?

— Ну-ну, ты еще совсем молодка!..

Лаура бережно довела Юлию Семеновну до кресла, усадила, поцеловала в щеку и притворно отмахнулась, как от перегара:

— Фу! Огурчика у тебя нет? Закусить…

— Лаурочка, не говори глупостей… — спокойно сказала Юлия Семеновна. — Я себя хорошо чувствую… Вино было сладенькое… Я пожадничала и выпила целую рюмку! Вот такую.

Она показала руками бочонок.

— Ну, лишь бы не больше, — улыбнулась Лаура и стала на колени, чтобы снять с нее туфли, — если ты будешь пьянствовать — на тебе никто не женится… Мам, у тебя отекли ноги… Давай померим давление?

— Нет, нет, Лаурочка, я бы сказала… Все хорошо…

Лаура протянула руку под тахту, достала золотистые с загнутыми носками шлепанцы, подумала, поставила их назад и взяла другие — с меховой опушкой.

— Не надо, Лаура, мне не холодно…

— Ну — ладно, надевай какие хочешь! Так у кого ты была на свадьбе?

— Я сказала: у Степана Гаврилыча… Ну? У Тони Которая заказы делает…

Лаура села на ковер и всплеснула руками:

— У этого ворюги?!

— Лаура! Не смей так говорить о людях! Я тебе запрещаю!

— Мама! За эти заказы ты платишь? Зачем ты туда еще ходила?

— Я с ними дружу! Это хорошие люди… Они меня спрашивали о Ленине, о партии… Я очень рада, что могла быть им полезна…

136

Рыбин младший много читал. Прочитанное распирало его болезненно. Заговаривал он вдруг и всегда невпопад. Однажды (еще жива была Екатерина Ивановна, а мальчику было лет десять) он спросил за столом:

— Дядя Павел, вы знаете, откуда происходит слово «паразит»?

Рыбины переглянулись, посмотрели на Павла Кордина виновато. Но отрок ничего не вкладывал в свой вопрос, кроме энциклопедической информации:

— Паразитами, а точнее параситами, называли такую профессию. В Египте. Они готовили мумии. Вынимали мозг через ноздри. Чтоб не протух.

— Валя! — нервно перебила Екатерина Ивановна. — Что за манера?! Всегда вздор и всегда — неприятный! Мне стыдно перед Павлом Михайловичем!

Теперь Рыбин младший был ученым металлургом, доктором наук. Он жил в отцовской квартире и готовился управлять отцовским научным институтом.

Династическая преемственность, столько лет караемая на смерть, столько лет истребляемая государственным отваживанием детей от отцов — в последние десять — пятнадцать лет заставила, наконец, признать себя.

Сначала сокрытая, тайная, вороватая, она давно уже ютилась в чиновничьих семьях и, рвясь на открытый свет, вымаливала испытанного освящения советской риторикой. Сперва робко, но все настойчивее и громогласнее крепчали речи о трудовых династиях рабочего класса и колхозного крестьянства, о том, что у советского рабочего отец — рабочий, и дед, и прадед. Колхозники тоже оказались мужиками из рода в род.

Освящение семейной преемственности опытом и примером трудового народа кидало отсвет и на народную интеллигенцию. Теперь чиновники, уже не очень таясь, подготавливали злачные места детям и племянникам, женя их