Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

class="p1">И только небольшой иконостас в углу возле окна соответствовал одежде хозяина — попа, батюшки, священника. А где же попадья? А может быть, им нельзя жениться?

Отдельно от иконостаса, между окон, висела небольшая икона.

Сергей Суровцев подошел к иконе, спросил:

— Старая?

— Не очень… На моду не тянет… Современное письмо, даже не под старину… Я бы сказал, даже апокрифическое (сам рассматривал икону), а мне нравится…

Икона изображала Христа с глазами в пол-лика. Глаза смотрели отстраненно, выжидательно.

— И лампадка точно современная, — сказал Сергей Суровцев.

— Да-да-да-да-да, — улыбнулся священник, — крышечка «москвичовского» бензонасоса… А вот масло — истинное, деревянное, оливковое. Садитесь, пожалуйста…

И показал на красные матерчатые кресла,

На журнальном столике с «Новым миром», с газетами лежала раскрытая настежь тяжелая книжища с гравюрой во всю страницу. Рисунок был какой-то веселый («светский» — вспомнила Татьяна нужное в данных обстоятельствах слово), ей показалось, что это — Рабле, Гаргантюа и Пантагрюэль, старинное редкое издание. Но на синей муаровой ленте-закладке, лежащей вдоль рисунка, вышит был крест.

Священник заметил, сказал:

— Это — Библия с рисунками Густава Доре… Интересный экземпляр… Елена Александровна занимается расшифровкой записей на полях… Почему-то французские… Писала женщина, и все — о любви…

— Надеюсь, о любви к Богу? — улыбнулся Сергей Суровцев.

— Нет, — серьезно ответил священник, — не к Богу… Леночка! К нам гости!

Попадья оказалась лет двадцати пяти. Живот ее колыхался под широким капотом. Живот был пугающе огромен. Большие розовые цветы капота как будто еще и увеличивали его.

— Это моя Елена Александровна, — сказал священник. Попадья улыбнулась. Лицо ее, мягкое, круглое, с синими глазами покрыто было предродовыми пятнами, как остатками загара. Татьяна узнала в ней обыкновенную беременную девчонку со второго или третьего курса — их было немало на факультете — и ощутила соучастливый томливый холодок, который в последние годы всегда чувствовала при виде беременных.

— Значит, вскорости будет гость? — спросил Сергей Суровцев, смело глянув в светлые глаза попадьи, которые расширились, пропуская в себя его взгляд с охотой, даже с желанием.

Татьяна никогда еще не видела Сережку с молодыми женщинами. Неосознанная опасность и неосознанное же горделивое ощущение собственности вспыхнули в ней резко, вызывающе, будто лопнул пузырек в сердце.

— Да-да-да-да-да, — рокотал священник, — Леночка, это Сережа Суровцев из второго взвода. А это — Таня…

— Со второго курса, — сказала Татьяна, победительно глядя на попадью.

Попадья улыбнулась, полностью признавая Татьянино право и выражая одобрение:

— А я закончила, успела… Филологический.

— Я тоже на филологическом, — сказала Татьяна, остывая.

— Коллеги, — сказала попадья, с удовольствием глядя на нее. — Я сейчас приготовлю кофе.

И ушла тяжело, шумно, освобождая от себя комнату.

Зачем он надел форму? Его же могут засечь! А может быть, и этому милому на вид бородатому парню приказано сообщать, кто у него бывает?

— Ну, рассказывай! — сказал священник Сергею Суровцеву.

— Нечего рассказывать, Миша. Все по плану. Кадетский корпус, училище, академия.

— Да-да-да-да-да… А я тогда… Мама была верующая… Но, ты знаешь — это совсем не то, что мы думали…

— По-моему, мы и не думали.

— Да-да-да-да-да…

Сергей Суровцев рассмеялся:

— А ты все дакаешь? Танечка, мы его Дьяконом называли!

Священник пояснил:

— Не потому что… А я все время — да-да-да…

— И — басом, басом! У него с детства бас был.

Священник смутился:

— Мама хотела, чтобы я пел в церкви… А я вот так… видишь…

— Миша, — укоризненно наклонил голову к плечу Сергей Суровцев, — ты как будто оправдываешься?

— Да нет, Сережа… Я ведь понимаю, что наша юная гостья смущена.

— Я совсем не смущена, — возразила Татьяна.

Сергей Суровцев посмотрел на нее весело:

— Просто все мы с детства убеждены, что религия — опиум для народа.

— Да-да, — начал было свою привычку священник, но сдержался, сказал: — Конечно, опиум… Когда Маркс говорил это, опиум был болеутоляющим средством… Морфий, опиум… Как теперь — анальгин, реопирин.

Вошла попадья, вкатила столик с белыми чашечками, со старинным серебряным кофейником на треногой спиртовке. Среди небольших тяжелых бокальчиков стояла грузная черная с золотом бутылка Наполеона. Тут же уместилась вазочка крендельков.

— Не беда, — сказал священник, — я тебе дам отвару — глотнешь, никакого запаха… Если, разумеется, хочешь выпить ради встречи…

— Хочу, Миша…

— Ну и хорошо… Я рад.

И, налив Сергею Суровцеву, вопросительно посмотрел на Татьяну.

— И я хочу! — сказала.

— Прекрасно! За себя и за Елену, которой пока — ни-ни…

Попадья возразила:

— Почему это — ни-ни?

— Ну — только чуть-чуть… Лизнешь и довольно…

— Анальгин для народа, — улыбнулся Суровцев, принимая бокальчик.

— А что ты думаешь, Сережа? Прихожане столь же невежественны, как и прочие (с опаской посмотрел на Татьяну), но вот, знаете, Васильич этот… Был запойный, а теперь — сух… Говорят, сошла на него благодать… Сошла, не сошла, а — не пьет… Его даже избивают за то, что не пьет. Так что (улыбнулся) у него все предпосылки стать святым…

Сергей Суровцев отхлебнул из бокальчика, поднял чашечку с блюдцем, держал за ушко, думал о чем-то. Попадья сидела неподвижно, так и не лизнула. Священник короткими пальцами (на безымянном — тонкое светлого золота обручальное кольцо) разломил кренделек домашнего печенья.

Он смотрел на жену с благодарным удивлением. Татьяне показалось, что он все время порывается сказать о ней что-нибудь, может быть, даже похвастать ею. Попадья чувствовала его взгляд, лучилась тихим удовлетворением.

— Моя помощница, — сказал, наконец, священник про жену и снова застеснялся, скулы его под густой бородою порозовели, — я, Сережа, собираю кое-что… О церкви… Как говорится, по специальности…

— Что же ты собираешь?

Священник посмотрел на жену глаза в глаза, и Татьяна сообразила молчаливый разговор — «Можно сказать? Не знаю. Можно все-таки! Очень хочется! Ну, разве если хочется…»

— Интересно, — решился священник. — Леночка, покажи выписки… Собираюсь написать о старых духовных журналах.

— Диссертацию? — спросила Татьяна.

Священник тихо засмеялся:

— Ну, диссертацию мне не дадут, пожалуй… У нас тоже — как у вас… А так — для себя… Интересно…

Попадья подала ему папочку и снова тяжело присела.

В папочке — Татьяна заметила — находились аккуратно перепечатанные листки.

— Вот, — сказал священник, — об отпадении от церкви графа Толстого… Интересно… (Стал читать.) За дорогую цену достают его сочинения заграничного издания «Свободного слова», свободно обращающиеся в народе во всех странах мира, кроме России…

— Самиздат, что ли? — улыбнулся Сергей Суровцев.

— Нет… Скорее — «Грани» или «Посев»…

— Когда это было написано?

— В тысяча девятьсот первом году, — внимательно посмотрел на него священник и снова — в листки, — журнал «Вера и Разум»…

— Подпольный?

— Нет. Выходил в Харьковской духовной семинарии, два раза в месяц… Это — открытое письмо харьковскому архиепископу