Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

За стеною находился торговый дом Рыбин и Сын. Сын Рыбина, Валя, захаживал к Павлу Кордину под угрюмым воздействием вина. Рыбин-сын плохо жил с женою. Он являлся с тоски.

Комната Павла Кордина была продолговатой, окно помещалось на малой стене. Вдоль большой стены стояли книжные полки, а напротив висели фотографии Юлии Семеновны и Ивана с маленькой Танькой. Висела также картина — натюрморт, подаренный художником Фальком. Фальк умер лет десять назад, картина была уже памятью. Говорили, цена на Фалька возросла, но Павла Кордина это не занимало. Висел на стене также портрет академика Рыбина с небольшой звездою и с надписью поперек серого пиджака: «Старинному другу Павлу Михайловичу». И еще на стене находилась в черной рамочке фотография молодой женщины с удивленными глазами. Это была Ольга Петровна.

Два старинных кожаных кресла тяжело стояли посреди комнаты возле современного низенького, легкого и на вид столика.

Большой бородатый человек сидел в кресле покачиваясь. Павел Кордин пытался узнать в нем Рыбина старшего, но узнавал почему-то хрупкую Екатерину Ивановну, на которую Валя походил еще меньше, чем на отца.

— Вы — технарь и я — технарь, — бормотал Рыбин младший, — и папа был технарь…

Словцо это — технарь — определяло по нынешним временам некоторую высшую ступень нравственной иерархии, вслед за словцом — физик — которое уже успело несколько слинять, как вымпел на пристальном солнце.

— Они ищут углерод в температуре, — бормотал Валя Рыбин, — е-рун-да! Я знаю где он! Но — не скажу…

Павел Кордин, сидя за письменным столом, набивал трубку.

Рыбин-младший пристально и трезво посмотрел на Павла Кордина:

— Вам — скажу! А им не скажу! (И по-пьяному кинув пальцем в стенку, где книги.) Ни ей не скажу, ни министру! Они — параситы! Мозг через ноздри, чтоб мумия не протухла!.. Они хотят металл, который не плавится! Зачем? (Сощурился на Павла Кордина.) Меня не спрашивают! Я — мумия! Ей (пальцем в стенку) шуба, а? Боа! В Париж ей надо! Во тебе Париж! (Отмерил в сторону стенки полруки ладонью, неприлично.) Париж! Я — невыездной! Орден мне за это!

— Валя! Что ж ты! Поздравляю тебя…

— Тихо! — перебил Рыбин младший. — Тихо! Ни слова! Тайно, понимаете? Тайно! Шел я к вам не с этим! Никому ни слова! Сегодня — Пасха! Двадцать шестого апреля! Мой день рождения! Христос воскресе! Коньячок найдется?

— Есть вино какое-то…

— А хоть помои! Во я им скажу, где углерод! (Снова сел, рухнул, старая кожа поддалась, вздохнула, как кузнечный мех.) Дядя Павел! Папаша был прав — наука безнравственна!

— Ну, наверно, не наука, — примирительно сказал Павел Кордин, раскупоривая бутылку Гурджиани, которую взял в тумбе стола, — наверно не наука…

— Электронные уши, — громким шепотом спросил Валя, — нравственно? А выдумал дурак, вроде меня! Гений… (И — громко.) Мумия выдумала! (Подергал пятерней перед лицом, цепляя усы, бороду.) Мозги через ноздри! А они? (Взмахнул вдруг широко руками.) Ать-два, ать-два! Кру-угом! Налево-направо! Полководцы! (Ляснул себя по лбу.) На моих извилинах чины, дачи, харчи, бабы! Во — она у меня поедет в Париж!

— Валя, — вздохнул Павел Кордин, — не болтай… Ты скажешь, где углерод…

— Скажу, — печально, обиженно, как маленький, сказал Валя, — скажу… И они сделают неплавящийся металл… Этому бурбону с бровями нужен неплавящийся металл…

— Тебе что же — сам Брежнев вручал?

— А кто же?!

— Ну — расскажи…

Валя взял стакан:

— Нечего рассказывать, дядя Павел…

— Но ты ответную речь держал?

— А как же! Все наши помыслы принадлежат партии!.. Нет, дядя Павел, не задаром скажу им где углерод! Пусть дают новую лабораторию! Я хочу заткнуть американцев! И — заткну!

— Вот это уже разговор… А то — не скажу, не скажу… Глупости все это…

Валя хлебнул вина, поморщился:

— Кислятина какая… Но — все равно… Папа вас любил… И я вас люблю… Папа говорил, что ума у вас больше, чем надо русскому человеку…

— Ну, положим, у твоего папы было тоже ума предостаточно…

— Было, — посмотрел на портрет Валя, — было… Он знаете как меня учил? Береги, Валька, евреев, не отдавай их! Ты ученый, ты нужен власти, ставь условия! (Хохотнул, выпил до дна, протянул пустой стакан Павлу Кордину.) Смех, дядя Павел! Моньку хотели выгнать — я говорю: и меня выгоняйте! Они говорят: и тебя, не велика потеря! Я говорю — привет! Еду домой, ключи с шофером отдаю — застрелитесь! Сижу, коньяк давлю. Две недели давлю. Вдруг — звонок — те-те-те, ме-те-те… Я говорю — обратитесь к Эммануилу Лейбовичу! (Рассмеялся злорадно.) Он, вообще-то, Львович, но я им — нарочно! Вы Моньку знаете? Он академиком будет, сволочи, вот увидите! Я им говорю — всех ваших скобарей— в задницу! Не нужны мне ваши племянники! Слышите? Он говорит: в России должны быть русские. Я говорю: в России должны быть умные! Вам металл нужен или отдел кадров? Дядя Павел! Я этого жидомора из первого отдела по две недели не принимаю! Сохнет в приемной! Злой, сволочь, фашист! У меня есть два еврея — тупые, как болванки! А я их нарочно держу! Православных давно уже выгнал бы! А их — держу! И буду держать! Назло! Я вам надоел уже, наверно?

— Нет, Валя, ты мне не надоел…

— Я знаю, дядя Павел… Мне папа говорил: Валька, если жить хочешь подольше — выговаривайся время от времени! Только знай — кому! И всегда — в одни уши! А то — продадут! Папа вас любил, дядя Павел…

Хмель оставлял помалу Рыбина младшего. Кисленькое винцо, должно быть, трезвило его. Павел Кордин пытался вообразить — каков этот мальчик у себя в институте. И, наверно, удивился бы, увидав молчаливого, корректного молодого ученого, трезвого, холеного, свежего. А, может быть, и не удивился бы. Он уже полвека мало чему удивлялся. Он глотнул вина:

— Валя, ты способный мальчик… Но мне кажется, ты нехорошо начинаешь.

— Что? — перебил Рыбин младший. — Спиваюсь?

— Нет… Не то… Хотя и это тоже… Ты не с того начинаешь… Скажу, не скажу… Не дорого стоит… Ученый должен отмести общественные огорчения…

— Как это — отмести?

— Очень просто… Ты съешь себя…

— Но ведь они…

— Они всегда были одни и те же… Твой отец в студентах был эсдек… Или эсер… Я уже не помню… А тетка твоя даже с револьвером ходила…

— А я весь в них!

— Нет, Валя, ты не в них…

— А в кого?

— В своих товарищей, в своих сверстников… Они ведь заимствуют у запада кока-колу,