Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Мост был, это была данность. Мост был точно таким, каким он представлялся Павлу Кордину с самого начала, когда он давным-давно впервые увидел эту излучину. Значит, он сделан в единственно возможном варианте.

Слезы застелили глаза, горло сжалось. «Что за чепуха?»— удивился он. «Что за сентименты?»

И вдруг из памяти, ни с того ни с сего, посыпались, как веселые жемчужины, стихи, запомнившиеся с юности и читанные вчера по радио каким-то хорошим актером:

— Она сидит перед окном; пред ней открыт четвертый том сентиментального романа: Любовь Элизы и Армана, иль переписка двух семей — роман классический, старинный, отменно длинный, длинный, длинный, нравоучительный и чинный, без романтических затей.

Слезы мешали Павлу Кордину смотреть. И почему — слезы — от этой веселой, фривольной поэмы, насмешливо продекламированной веселым и беззаботным актером?

И он понял: — должно быть, и это единственно возможный вариант! Кто это говорил — «единственно возможный вариант»? Да это Рыбин так говорил, когда подписывал законченный труд.

А мост уже касался опор потому, что туман оседал.

                                                              Конец

Москва — Переделкино,

                 1969–1990 гг.

Долгий путь к правде

В августе 1968 года вторжением советских танков в Чехословакию была поставлена последняя точка в конце эпохи, с легкой руки Эренбурга получившей название оттепели. И именно в это время Леонид Лиходеев — «король фельетона», публицист, то есть писатель, все мысли которого были прикованы к самым жгучим проблемам сегодняшнего дня, начал писать большой — впоследствии оказалось, что огромный — роман, обращенный в прошлое, в историю.

Казалось бы, депо ясное: протаскивать крупицы правды сквозь рогатки цензуры и раньше-то было занятием героическим. Теперь оно стало заведомо безнадёжным.

На самом деле, однако, обращение Лиходеева к исторической томе вовсе не было бегством от современности. Скорее наоборот. Он обратился к истории, чтобы лучше понять современность.

Это погружение в историю, кстати говоря, требовало от автора не только писательского, но и гражданского мужества. Путь, на который Лиходеев вступил, начав работу над этой — главной своей — книгой, не только не сулил ни славы, ни денег: он был по-настоящему опасен. Ведь вступая на этот путь, он становился подпольным писателем.

Помню, в детстве я смотрел знаменитый тогда фильм «Ленин в Октябре». Особенно мне запомнился один кадр: последнее заседание ЦК, на котором решался вопрос о вооруженном восстании. Самого заседания нам не показали: мы видели только ведущую в какую-то комнату застекленную дверь. Стекло было непрозрачным, матовым. И вот за этим непрозрачным стеклом метались какие-то тени, неясные силуэты, звучали чьи-то голоса. (Знакомым, узнаваемым был там только один голос и только один силуэт: Ленина). И как же мне хотелось тогда, чтобы дверь эта приоткрылась хоть на минуту, чтобы заглянуть туда, в ту комнату хоть одним глазком: узнать, как оно всё там было на самом деле.

Но дверь эта так и не открылась. И вся (легальная, подцензурная) советская литература остановилась перед этой наглухо запертой дверью. Василий Гроссман, начав и наполовину написав свой роман «Степан Кольчугин», бросил его, приблизившись к первой мировой войне: продолжать — значило лгать, а лгать он не хотел. Эммануил Казакевич гораздо больше душевных — да и физических — сил, чем на создание своей «Синей тетради», затратил на переписку с партийными функционерами разного калибра. А вся эта долгая титаническая борьба шла только за то, чтобы читатель узнал, что в знаменитом шалаше, в Разливе, вместе с Лениным прятался и Зиновьев.

Подпольному писателю не надо было преодолевать все эти барьеры. Он был свободен. Но в пределах этой, казалось бы, полной, ничем и никем не стесняемой свободы его ведала другая, может быть даже худшая опасность.

Писатели, стремящиеся разбить, разрушить возведенную на пути к правде громаду государственной лжи, непохожи друг на друга. Движимые одной и той же целью, они могут быть даже полярно противоположны друг другу. Один одержим стремлением открыть людям правду, которую он знает (или думает, что знает). Другой хочет открыть эту правду прежде всего для себя, то есть яснее увидеть в ходе работы над своим созданием то, что он сам еще еле-еле различает сквозь тот магический кристалл, о котором говорил Пушкин. Для такого писателя книга, которую он пишет (долго, иногда всю жизнь) — не что иное как способ постижения правды, которая пока еще неведома не только её будущим читателям, но и ему самому.

Лиходеев был писателем именно этого, второго типа.

И, кстати, именно поэтому он начал свой «Семейный календарь» с конца, с похорон своей «старухи». (В узком — семейном и дружеском — кругу роман неизменно, до самого окончания работы над ним, так и именовался: «Старуха»).

Похоронив главную свою героиню, он обратился вспять, к истокам ее жизни, ее судьбы, так тесно слившейся с исторической судьбой нашего отечества.

Лиходеев двигался (может быть, даже этого и не сознавая) тем же путем, каким шел Толстой, приступая к своей великой эпопее. Замысел «Войны и мира» начался ведь с того, что старый декабрист (Пьер) и его жена Наталья возвращаются из ссылки. На дворе — 1856-й год. Но потом Лев Николаевич, чтобы, как он сам это объяснял, лучше понять своих героев, обратился вспять — к 1811-му году. А потом — еще дальше вспять, к 1805-му.

Сюжетное и композиционное построение лиходеевского «Семейного календаря» рождено простой и бесспорной для автора мыслью: чтобы понять явление — надо исследовать его с момента его рождения. Чтобы понять по-настоящему жалкий и трагический итог жизни его героини, надо было показать, какой она была раньше. Какими были они все — эти «люди особого склада, сделанные из особого материала».

Причудливая наша реальность, помимо писателя (или историка), который знает (думает, что знает) правду, сформировала еще один тип сознания: убеждение, что никакой истины вообще нет. А даже если и есть, до нее уже не докопаться.

Это естественно. Могло ли быть иначе в государстве, где семьдесят лет умами людей владело оруэлловское «министерство правды», ежедневно заменявшее новой ложью — нет, не правду, а устаревшую вчерашнюю ложь, так что даже сами хозяева пресловутого министерства уже не знали, за какими напластованиями многих лжей таится истина. Да и существует ли она на самом деле.

Лиходеев, не принадлежа к той категории исторических писателей, которые знают истину, бесконечно далек и от этих, сомневающихся в возможности до нее докопаться. Он ищет истину, идет