Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Круглая девица строго поставила графин без пробки, тарелочки. Иванов угощал пышно, красуясь. Заказывая, называл ласкательно — паштетик, икорка, помидорчики…

Кривошеев взял левой рукою холодный графин:

— Нормальному человеку надо всего сто двадцать пять грамм. Значит, Ваня, по Маленину-Буренину — четыре человека на бутылку. А скидываются на троих! Почему?

— Не задумывался, Петя.

Кривошеев, держа графин на весу, вглядывался в Иванова пытливо:

— Потому что — закон у нас такой — больше трех не скопляться. Крепкий закон, я только сейчас понял… Глухой подсказал…

Кривошеев налил, наконец, в толстодонные стопари, подумал, поставил графин, выпил враз, взял калачик, закусывал медленно:

— Сорвусь я, Ваня… Я как новую мысль узнаю — так срываюсь… Да и пора уже — год не срывался.

Иванов взял стопарь:

— А солдатка?

— Я — недолго… Три дня, много — четыре… Она донимает…

— А может, удержишься?

— Не-ет… Поеду сегодня. Я — пьяный нехороший. Все понимаю и все говорю. Тебе наговорю, Ане…

— А стыд по твоему учению? — усмехнулся Иванов.

— Он-то и подвигает! Я правду со стыда говорю. (И вдруг, будто повеселел.) Ну, ладно! До самолета продержусь! Я вот думаю, Ваня, отчего погорел царь Николай? Выпей!

Иванов выпил, не морщась, взял красный листок капусты, жуя, налил снова. Кривошеев пропустил вторую, не закусывая, приблизился нос к носу, налегая грудью на стол:

— Царь Николай оттого погорел, что народ при нем присаживаться стал… Развитие капитализма в России… Кабаков много было… Несуразица: больше трех не скопляться, а столики — на четырех! Встоячку — много не поговоришь, а тут — присядут, тары-бары и — долой самодержавие! А вы говорите — парламент… Парламент, он не только из костела вышел или из кирки. Из кабака тоже. Он — правильно говорит! Ты этого глухого держись… Вы все (махнул рукою, не досказав), а он — он!

— Он же про кабаки не говорил, — насмешливо наклонил голову к плечу Иванов.

— Ну и что? — отпрянул на спинку стула Кривошеев, строго, по-наставничьи глядя в хмелеющие глаза Иванова, — непьющий, оттого и не говорил…

132

Тоня, соседка по этажу, жена Степана Гавриловича, директора магазина «Гастроном», явилась красная от счастья — звать на свадьбу. Юлия Семеновна поняла причину шума, весь день доносящегося с лестничной площадки.

— Юлия Семеновна! Ну пожалуйста! Степа стесняется — говорит, не дадите согласие! А я говорю — даст! Ну правда же, Юлия Семеновна!

Тоня смотрела умоляюще, Юлии Семеновне сделалось неловко:

— Зачем я вам нужна, Тоня…

— Не говорите так! Посидите с нами — Валерочка же у вас на глазах вырос!

— Поздравляю, Тоня, но я не готова… Ведь нужен подарок… Все так неожиданно…

— Никаких подарков! — искренне закричала Тоня. — Вы сами подарок! Ну, пойдемте!

Юлия Семеновна смутилась:

— Тоня… Ненадолго если…

Тоня засмеялась щедро, облегченно, смех ее успокоил Юлию Семеновну. Тоня схватила ее за руки, счастливо вглядывалась в лицо.

— Хорошо, Тоня, хорошо, — улыбалась Юлия Семеновна. — Расскажите же, кто невеста… Пока я буду одеваться…

Оказалось, Валерка закончил четвертый курс института международных отношений. Учился, не доставляя хлопот. Все хлопоты кончились с устройством его в этот недоступный институт. Тоня радовалась за сына до слез.

Бракосочетание она восприняла как подарок. Девчонка влюбилась в Валерочку по уши (а как не влюбиться?), и не верилось Тоне, что такие родители ее дадут согласие на такой брак. Степан же Гаврилович смотрел на все иначе:

— Ты, Тонечка, меня удивляешь… Ты как будто все капусту шинкуешь в офицерской столовой… Неправильно себя ведешь…

— Как неправильно, Степа? Они же — министры! К ним же пропуска нужны!

— Пропуск туда у Валерки есть, — улыбнулся Степан Гаврилович. Тоня вспыхнула стыдом:

— Да ну тебя! Ну как они к нам придут. Или мы к ним?

— И придут, и присядут, и здрасьте скажут.

Тоня ездила к сватье.

Квартира министра была прохладной. Сидели в небольшой комнате на кривоногих стульчиках, обитых тканым голубым шелком. Шторы задвинуты, тихо. Пожилая, седая домработница в белом передничке принесла на подносике кофе в крошечных чашечках.

И не сервизика, не стульчиков, не серебряного подносика робела Тоня — и не таким владела, не такое могла купить. А робела она полутемной спокойной прохлады, пребывавшей во всем — и в глазах хозяйки, и в молчании старой домработницы, и во всем, куда ни глянь…

Платье было черным, таящим давний запах духов.

Тоня суетилась:

— Красивенькое какое! Только вырез великоват… Но это мы уладим… Вот!

Она сорвала с себя брошку — большой зеленый камень — наверно, малахит — и пришпилила ее к платью Юлии Семеновны.

— Тоня, вы с ума сошли! — закричала Иванова. Но Тоня уже приладила камень.

— Ничего! Мы прикроем… Ничего…

И отступила, любуясь:

— Это вам подарок! Память о Валеркиной свадьбе!

— Тоня, я никогда не приму такого дорогого подарка!

— Обидите! Вы, как женщина, обязаны меня понять!

Молодой пир как бы замер на миг, когда в дверях появилась небольшая сухонькая старушка, нездешняя до жалости, серенькая, с черными, как подкрашенными бровями, желтолицая, однако ротик все же был подведен помадой.

— Уррра! — заскрипели стулья, зазвенела посуда, задвигался стол, как невиданный зверь, заваленный бутылками, тарелками, поросятами, рыбьими головами, затянутый сизым дымом.

Юлия Семеновна впилась костяными пальцами во что-то мягкое, податливое — в Тонину руку — и сглотнула воздух, набитый дымом, потными духами, ревом, запахом неотвратимой беды.

Степан Гаврилович тащил ее за руку сквозь влажную тесноту спин, животов, сквозь лица, вспыхивающие и гаснущие, ревущие что-то победно-веселое.

— Тихо! — кричал кто-то на пределе, молодо и зычно.

Длинный юноша в черном пиджаке, в черной бабочке под неясным лицом взял, не спросись, ее руку, согнулся, поцеловал, сказал негромко с насмешливым почтением:

— Вы нам оказываете честь, дорогая Юлия Семеновна… Позвольте вам представить мою супругу…

Девочка в фате присела перед нею — Юлия Семеновна не разглядела ее лица.

Сделалось совсем тихо, Юлия Семеновна стала приходить в себя.

— Расскажите нам про Ленина. — вдруг пискнул в тишине детский голосок, и тишина сделалась плотнее, настороженнее, и в ней явственно, будто говорили в пустой стакан, было сказано отроческим баском:

— И про Сталина…

— Ну не так уж сразу, — с веселой укоризною перебил длинный юноша в черном пиджаке под внезапный одобрительный смех.

Вытянутая девочка — Юлия Семеновна разобрала личико с большими кукольными синими глазами — вдруг пробралась к ней и сунула теплые, красные, влажные пионы:

— От имени молодежи!

— Это наша Нина, — пояснил юноша, — она у нас очень передовая…

Юлия Семеновна безотчетно проговорила: «Спасибо, Нина», приняла букет красные цветы сникли, повиснув через руку.

Степан Гаврилович мягко