Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Он стоял на коленях, задрав неуклюжую матрацную раму. Неаккуратная синяя с белым обивка лохматилась под шляпками гвоздей. Он работал внимательно и неторопливо, как мебельщик или столяр.

— А ты хочешь быть генералом?

— Разумеется, — ответил Сергей Суровцев, с усилием выковыривая остатки сломанной ножки. И вдруг повернулся к Татьяне: — А ты хочешь быть генеральшей?

— Хочу! Но чтобы вот такие серьги (показала), вот такие кольца и прическа до потолка!

Сережка покосился на нее, сказал чрезвычайно серьезно:

— Тебе очень пойдет…

И — снова ковырять в раме.

— А когда ты будешь генералом?

Он ответил так же серьезно, вытащив, наконец, остатки дерева:

— Лет через пятнадцать… Если не будет войны…

Она спросила тихо, испуганно:

— А если будет?

— Тогда еще скорее, — беззаботно ответил он, прикладывая принесенную ножку.

Татьяна внимательно посмотрела на его погоны и вдруг почувствовала странную реальность.

Надоевшие-перенадоевшие фильмы, книги, речи о борьбе за мир, о ветеранах, о воинском долге вызывали в ней досаду и скуку. Война была прошлым, но прошлым чужим, никак ее не касавшимся. Даже отец, который редко вспоминал о войне, казался ей смешным, когда увлекался воспоминаниями. Она понимала, что на войне убивали людей, но это были незнакомые ей люди. Она даже старалась вообразить, что могли убить и отца, но воображение было неопасным. И вдруг она поразилась реальности войны:

— Сережа…. Я не хочу… Я боюсь…

Но он ответил как-то легко, вразлад с реальностью:

— Я тоже боюсь, Танечка. Все боятся. Если бы не боялись — уже давно бы…

— Так пусть они боятся!

— Хорошо, — согласился он, — я им скажу.

Он спокойно прилаживал ножку, которая оказалась на железной пластинке, чтобы удобней привинчивать. Ножка была сделана из какого-то светлого металла и похожа была на деталь.

— Сережа… А ты тоже — делаешь войну?

— Вероятно… Все ее делают…

Она посмотрела на него внимательно, удивленно:

— Сережа, неужели ты тоже делаешь войну?

Он рассмеялся:

— Ну как ты себе это представляешь?

— Не знаю…

— Думаешь — я знаю?..

Неприятное, опасливое присутствие государственной тайны коснулось Татьяны. Он был причастен к этой тайне. Золотой погон на его плече подчеркивал эту причастность отчужденно и четко. Кто он? Воспитанная с детства неприязнь ко всему, что несло в себе знак государственной принадлежности, вдруг дала себя знать. Татьяна ощутила неприятную отстраненность. Кто он все-таки? Чем он занимается там — где все в погонах, куда нельзя никому проникнуть?

— Сережа, — глухо, сквозь зубы, спросила Татьяна, — а что ты делаешь?

— Сталь! — беззаботно ответил он, вкручивая отверткой шуруп.

— Как — сталь? — удивилась она.

— Металл такой есть. Называется — сталь.

И вдруг:

— Танечка, я военный человек… Из рода в род… Моя судьба это — армия… (Посмотрел на ножку, сощурился, как бы оценивая.)

Татьяна ощутила свою жгучую причастность к тому, что он сказал, и шепотом, заговорщицки наклонилась к нему, шепнув:

— Сережа… А кто победит?..

Сергей Суровцев посмотрел на Татьяну весело, бесстрашно, подмигнул странно:

— Если американцы будут бомбить нас джинсами — они выиграют войну за пятнадцать минут…

— Как джинсами, Сережа?

— Обыкновенно (показал рукою летящую бомбу) ти-у-у-у… Бум! Контейнер с джинсами, двести пар… Ти-у-у-у… Бум! Контейнер — двести пар!..

Татьяна поняла, радостно захлопала в ладоши:

— Так пускай бомбят!

Сергей Суровцев вмиг посерьезнел:

— В том-то и дело, Танечка, бомбить будут не джинсами.

Татьяна вновь остро ощутила реальность, сникла:

— Дураки…

— И я так думаю… Ну, кажется, готово… Сто лет простоит, хозяйка! Особая сталь! Пошли кофейник чинить!

130

Утром, часов в семь, по лестнице, не пользуясь лифтом, поднимался Петр Кривошеев. На площадке перед последним маршем он остановился, чтобы сообразить — правильно ли идет. Посмотрел вниз на номера квартир, посмотрел вверх — кажется, правильно. Вот она, квартира Иванова.

Неожиданно дверь эта открылась, выскочила Татьяна с сумкой через плечо, в платье чуть пониже пупа и в плащике — тоже — мини. Ото всего этого ноги казались устрашающе, длинными. Кривошеев отвел глаза: не по возрасту глядеть на такие откровенные ноги.

— Иван Егорович Иванов тут проживает? — сипло спросил Кривошеев.

Не спрашивая кто и зачем, Татьяна крикнула через плечо в незакрывшуюся дверь:

— Мама! К папе!

И — покатилась по лестнице.

Анна вышла в стеганом нейлоновом халатике (Настин презент).

— Здравствуйте, Аня, — сипловато сказал Кривошеев, — я — Кривошеев… Может быть, Ваня рассказывал… Рано пришел… Извините… Прямо скажу — деваться некуда, гулял часа два…

Анна улыбнулась дружелюбно:

— Да входите! Иван!

Иван Егорыч вышел в переднюю, являя рядом с супругой явную несуразицу — неумытый, небритый, помятый. Но, узнав гостя, преобразился и как-то посвежел. Молча кинулся обнимать:

— Черт старый…

Кривошеев впритык посмотрел в его лицо и — как бы оправдываясь:

— А я, видишь, к Большому театру… На старости лет…

Иванов подумал, что сам — ни разу к Большому театру не ходил. Но Анна сказала:

— И — правильно… Завтра вместе пойдете… Иван давно там не был…

— Петька, — забормотал Иванов, — Петька… Что же ты молчал?

— Да вот, Ваня, помирать собрался…

Сказал он это спокойно, уважительно, — Иван не посмел возражать.

Завтракали на кухне. Анна ушла на работу, в поликлинику.

Иванов смотрел на Кривошеева. Он был в новом, неношеном пиджаке — польском, что ли, — из лоснящейся синей дерюжки, но сшит хорошо. И висели на том пиджачке медали, а справа — орден Красной Звезды.

— Никогда не надевал, — сказал Кривошеев, — а вот — нацепил…

Иванов понимающе кивнул:

— Пойдем… Может, своих встретим.

Кривошеев ел молча, лениво и вдруг поднял бочкастую голову:

— Дроботов-то, а? Начальство — а жаль…

— О тебе спрашивал.

— Как?

— А я был у него… Когда его поперли…

Кривошеев помолчал, подумал, спросил:

— От чего он?

Иванов заторопился:

— Анна говорит — изменение динамического стереотипа… Не выдерживают они… Операция была несложная, если бы не поперли — перенес бы…

— Да-а… И врачи хорошие, и — пища, и холуев сколько… Навалился я на тебя, прости… Ты, Ваня, ступай по своим делам, а я — погуляю… Или дом посторожу.

— По каким там делам?! — отмахнулся Иван и подумал, что там, в лесном антураже с Петькой было о чем чесать языком, даже философия Петра Кривошеева завлекала, казалась значительной. Но стоило пересказать ее, как становилось неловко. Иванов все-таки пересказал. Чернецкий выслушал, усмехнулся — ты что это, братец, всерьез? И теперь, предвидя нечаянную встречу вечером (брудер обещал зайти), Иванов забеспокоился: как бы Чернецкий не вспомнил о теории Кривошеева и не поддел по обыкновению, как бы он не обидел гостя…

— Чернецкого помнишь? — спросил Иванов.