Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

бабьей завистью, а чуть ли не материнским хвастовством — порадовалась за Дерюгину. Хороша, наверно, чертовка! И — порозовела слегка. Молодец! Арканить, так уж арканить!

Анастасии Романовне сделалось веселее:

— Вероника Васильевна! Рискнем?

Дерюгина встала:

— Тыл я обеспечила. Обеспечьте фронт.

Она стояла строгая, не похожая на себя. Вот тебе и губки бантиком! Железная баба. Каблуков — это, конечно, серьезная поддержка. Пока. В том-то и дело, что — пока. Неужели не знает, что — шатается Каблуков? Неужели — любовь? Как не знать? Все знают, а она не знает? Спросить, что ли? Но — легкие мурашом к к проползли по затылку: нет, это уже не бабий интерес, это — дело государственное и надо успеть сделать дело, пока могущественный ухажер на месте. А там — пускай себе разбираются — и Пятеркин, и сам министр!.. Анастасия Романовна всякий раз удивлялась: никто теперь не бежит с тонущего корабля, а все плывут весело, а если кого и потопят, облегчив корабль, плывут дальше, веселясь пуще прежнего — ничего, мол, и не было. Так надо!

А Дерюгина? Она-то как? Значит — любовь? Значит— не боится она тонуть, зная, что не всплывет — ей-то веселиться будет не с чего…

Анастасия Романовна поднялась, подошла — были почти одного роста, — взяла Дерюгину за плечики, сказала двусмысленно:

— Желаю тебе счастья…

И некоторое время обе смотрели в глаза понимающе, как только женщины и могут понимать. Анастасия Романовна сконфузилась первая, отвела глаза:

— Ну ладно!.. Я еще не приехала… У меня сегодня — личная жизнь!

— Наконец-то, — улыбнулась Дерюгина. Анастасия Романовна снова воткнулась в нее глазами:

— Змея вы все же, Вероника Васильевна!

И обе рассмеялись тактично.

Слесарь Родионыч заявлял о состоянии своего духа с порога. Если он говорил без охоты «Ну, что тут у вас?» — значит, бывал трезв.

Юлия Семеновна открыла на звонок и увидела Родионыча, осклабленного до ушей.

— Царствие вам небесное! — радостно заявил Родионыч. — Ну, что тут у вас?

Юлия Семеновна поняла, что придется мыть полы, и почувствовала, как ломит поясница.

— Родионыч, — укоризненно сказала Юлия Семеновна, — опять с утра?

Он улыбнулся еще шире:

— Да какое это утро, Семеновна? Уже двенадцать часов! Ты у меня четвертая! Я говорю — энти прокладки — беда! Не доросли мы еще до энтих прокладок! Я с завязанными глазами скажу — прокладка!

Родионыч качнулся, но устоял, даже не коснувшись стенки, слабо икнул и привычно пошел в ванную.

Он положил на кафельный пол чемоданчик с отбитыми углами. Крышка держалась небольшим дверным крючком, а к боку была привернута на болтах дверная ручка. Родионыч присел на корточки, сбросил крючок, крышка чемодана приподнялась, и в щель полез, как живой, толстый черный трос, которым чистят трубы.

В ванне накопилась за два дня черная жижа. Родионыч вытащил из-под троса разводной ключ, стал на колени перед раковиной. Постоял, посмотрел, подумал, поднялся довольно легко и пошел на кухню.

Юлия Семеновна ходила за ним, держа платок, накинутый на плечи, обеими руками под подбородком.

— Я говорю, — произнес Родионыч, становясь на колени, — вашей вины тут ни грамма… Это из сорок восьмой патрубок засрали… А платить — вам!

— Хорошо, хорошо, — подбодрила Юлия Семеновна, — я заплачу, Василий Родионович, вы только сделайте…

— Сделать недолго, — Родионыч клацнул разводным ключом по гайке, — я говорю — один гадить, другой — платить… Жир кидають в мойку… А к жиру липнеть всякое… Вот и — пробка… Надо ж систему учитывать… Система куды идеть? В ванну… Вот она куды преть! На четыре квартиры один патрубок… Ясно — не минует…

Он снял плашку. Черной жижей пахнуло из-под слива, черная жижа потекла с плашки, брошенной на линолеум. Родионыч сходил в ванную, взял трос, брезентовые рукавицы и снова вернулся становиться на колени под кухонным сливом и запихивать трос в трубу:

— Я говорю — прокладки тут ни при чем… Вы прокладками пользуетесь без пережима. Оттого они у тебя не летять… А энти, с сорок восьмой, рвуть краны силой… Они у них летять… А ты — плати! Правильно я говорю?

Юлия Семеновна испуганно куталась в платок:

— Конечно, правильно, Василий Родионович…

Она стояла возле холодильника и смотрела, как он запихивает трос, и ей казалось, что трос этот разворотит все трубы. Трос сопротивлялся, Родионыч давил на него, всей силой загоняя в трубу:

— Я говорю — что это вы краны перетягиваете? Но это — не он… Он уже старенький, помреть не сегодня-завтра. Куда ему! Дочка у него перекручивает, когда заявится… Я знаю — как краны потекли — значит, дочка была… А он — старый уже, вроде вас… Ему не то что — кран…

Родионыч неожиданно засмеялся, покрутив седой головою.

Чувствуя необходимость поддержать беседу, Юлия Семеновна спросила:

— Кто же это?

— Ну — энтот, — Родионыч повернул к ней лицо, — старый большевик… Ленина, что ли, видел… Да ты знаешь… Телевиденье к нему ездило… Мишка-напарник кабель тащил…

«Странно, — подумала Юлия Семеновна, — за стеной живет старик, к которому ездит телевидение… Видел Ленина… Впрочем, мало ли сейчас самозванцев?»

Родионыч загнал трос до конца, поднатужился, дернул и стал вытаскивать. Трубы зазудели, Юлия Семеновна вышла от неприятного звука, Родионыч сказал ей вслед:

— Я говорю — не Мишкино дело кабель… А куда деваться — электрик уволился…

«Хоть бы он скорее ушел», — подумала Юлия Семеновна, стараясь привыкнуть к зудящему звуку троса. Она заглянула в ванную. Черный след жижи остался, жижа ушла.

— Пробили! — удовлетворенно сообщила Юлия Семеновна, но Родионыч продолжал зудеть взад-вперед.

— Я говорю — смех один, — сказал Родионыч, вырвав, наконец, трос из трубы. Он ляснул тросом по линолеуму, забрызгал черной жижей плитку, холодильник, дверцу шкафа и даже угодил на клеенку стола. Юлия Семеновна вздохнула: «Надо было хоть тряпку подстелить». Родионыч выпрямился:

— Мишка в больнице лежить!

— Что с ним? — спросила Юлия Семеновна, удовлетворяясь тем, что сток прочищен.

— Пневмония! —заявил Родионыч. — Я думаю — простудился с перепою!

Он снял рукавицы, достал из верхнего кармашка грязноватую красную пачечку сигарет, закурил и посмотрел на трос:

— Он выпил и лежить… А на нем — новая кожанка, поролоновая… Была, конечно… А теперь — ищи! Подобрали его в одной рубашке, на земле лежить… Ясно — простыл…

Родионыч затянулся, аккуратно погасил сигарету в черной лужице, оставил в ней окурок и, уже без рукавиц, полез с ключом под слив:

— Вот меня, значит, как пенсионера, давай — иди…

— А вы разве — на пенсии? — спросила Юлия Семеновна, поддерживая утомительный разговор.

— А как же! — клацнул ключом по гайке Родионыч. — Как приравненный