Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

И повернулся знающе, чистосердечно:

— Ты бы не сняла?!

— Наверно, — проговорила Юлия Семеновна, чувствуя, что не смеет возражать — лишь бы он скорее ушел.

Дверной звонок призвал ее, она осмотрела следы Родионычевой работы и нехотя пошла открывать.

На пороге стояла Настя.

— Боже мой! — вскрикнула Юлия Семеновна.

— Давай, — сказала Настя кому-то на площадку и приняла немалый картонный короб, обвязанный розовой шелковой лентой, — жди, я скоро… Или давай так — через час ноль-ноль минут чтоб был на месте! Все!

Дверь закрылась.

Настя стояла нарядная — в серой шубейке. Черная шапочка над румяным радостным Настиным лицом серебрилась не то снежком, не то сама по себе.

— Не подходите! — засмеялась Настя. — Я холодная!

Она поставила шикарную коробку на стул возле двери, скинула легкую морозную шубейку, беззаботно, воротником насадила на крюк вешалки и распахнула руки для объятий.

— Родненькая вы моя! — воскликнула Настя, сильно прижимая Юлию Семеновну. — Родненькая вы моя! Как же вы тут были без меня?

Юлия Семеновна обхватила ее жидкими руками, поцеловала в твердую румяную не от косметики щеку и заглянула в круглые смелые глаза. Там сияли слезы. Настя была чувствительна, Юлия Семеновна не удивилась слезам.

— Ах вы ж моя старенькая, — причитала Настя и целовала Юлию Семеновну в широкие молодые брови, в щеки сморщенные, холодные, как бы чужие. Юлия Семеновна смеялась тихо, счастливо:

— Я по тебе соскучилась…

— Вот! — объявила Настя, отпустив Юлию Семеновну и поднимая коробку. — От самого Диора!

Юлия Семеновна слабо всплеснула ладошками:

— Спасибо, Настя!.. Что это?

Настя нюхнула воздух:

— Уборная забилась?

Родионыч уже стоял в дверях кухни с чемоданчиком.

— А насвинячил! — брезгливо прикрикнула Настя. — Ну, давай — сделал, нечего торчать!

Видя перед собой голубой женский костюм с золотой звездою на груди (звезду он заметил прежде костюма), Родионыч перечить не посмел. Тем более, около звезды помещался небольшой красненький флажок, и про флажок Родионыч тоже смекнул, что — не значок футбольной команды. Сама женщина была очень привлекательна — волосы как бы медные, закрученные в крендель, а глаза нахмуренные, как и следует быть при всем таком прочем. Невиданная коробка в руке ее тоже вызывала уважение: уж больно была недоступна.

— Извиняюсь, конечно, — сказал Родионыч, зацепил просительным взором Юлию Семеновну и не спеша направился к выходу.

— Погоди, — сказала Юлия Семеновна, пугливо оглянувшись на Настю. Стоя у двери, Родионыч тоже посмотрел на эту непростую женщину, но — с уважением, стеснительно опустил голову.

— Давай, давай, — приказала Настя, — выставился! Тебе в домоуправлении платят и хватит с тебя! На вашу водку не напасешься!

Родионыч ничего не сказал, подумал, как бы соображая резон, и тихо вышел. Юлия Семеновна шастнула было за ним:

— Зачем ты его обидела, Настя?

— Его обидишь! Он свою бутылку добудет, не волнуйтесь!

Юлия Семеновна виновато глянула на нехотя прикрывшуюся дверь и послушно поплелась за Настей в комнату.

Настя поставила на круглый полированный стол свою шикарную коробку. Коробка отразилась в припыленной крышке стола.

— Только давайте договоримся, — с веселой строгостью предупредила Настя, — ни Лауре, ни Аське! Только вам! Слышите? Я им отдельно привезла… Николке — ватник, а Таньке — сапоги и джинсы. Она помрет — это точно!

И закрутила головою, смеясь в предвкушении.

Юлия Семеновна угасала. Настя чувствовала — вот-вот уйдет. И такая боль щемила ее, как будто вся жизнь-то и была в этой старенькой старушке и, помри она, кончится и жизнь.

— Ну! — провозгласила Настя, торжественно снимая со своего короба продолговатую крышку с золотыми пупырышками. — Что это такое?

Она резко выдернула какую-то ткань, встряхнула, как фокус сделала, и перед Юлией Семеновной вмиг развернулся легкий цветастый халатик.

Юлия Семеновна оживилась и молитвенно сложила ручонки:

— Настинька…

— Что это? — закричала на нее Настя, как на виноватую. — Это шелк! Или, может быть, это — какая новейшая химия? Может быть, это — с другой планеты приехало? Нет! (Топнула лакированной туфлей.) Это — хлопок! Вы видите, что они делают с хлопка, Сукины дети? С хлопка!

Юлия Семеновна бережно приняла протянутую обнову, рассматривала, перебирала пальцами.

— Краски! — горячилась Настя. — Технология!..

— Спасибо, — бормотала Юлия Семеновна, — это так элегантно…

— Элегантно? — разгневалась Настя, — это что? (Выдернула из коробки плед — пестрый, как луг, и легкий, как облако.) Плед! Может быть, это — верблюжья шерсть? Или нефтяные отходы, век бы их не видать? Это — хлопок!

Настя любовалась пледом.

— Носите на здоровье! — весело объявила она и кинула плед на Юлию Семеновну. Ткань лениво осела. Юлия Семеновна засмеялась.

Настя покачала головою, как перед нашкодившим ребенком, осмотрелась, сняла с себя голубой жакет, повесила на спинку стула. Блузка на ней была тонкая, синяя, в складочку, без рукавов. Твердые белые плечи выпирали из легкой одежды. Настя потянула невидимую змейку. Под блузкой оказался тесный лиф, которому было что держать.

— Что ты собираешься делать? — спросила Юлия Семеновна.

— Родненькая вы моя! — со смехом воскликнула Масти, расстегивая пуговицу на боку. Юбку она стащила через голову — через низ не лезла. Оставшись в конфузливых прозрачных штанишках, Настя стянула сапожки, скатала невидимые колготки и, пошлепав босыми ногами по нечистому паркету, приказала:

— Косынку давайте!

Юлия Семеновна засуетилась в кресле, позабыв, что надо делать, чтобы встать. Она держала в руках Настин подарок на весу, как зайчик капустный лист.

— Настинька… Ну — что ты?.. Тебе же некогда…

— Кто убирал последний раз? — поморщилась Настя.

Юлия Семеновна оживилась:

— Лаура присылала женщину, которая у нее убирает.

— Руки-ноги оторвать!

Юлия Семеновна опустила, наконец, новый халатик и съежилась в кресле — маленькая и беспомощная. Настя искоса глянула на нее: она была очень стара.

— Настинька, — бормотала Юлия Семеновна, — право же, ты меня ставишь в неловкое положение…

Но Настя уже двигала мебель во второй комнате. Мебель гремела и поскрипывала.

— Хорошо, что вы тогда этот комод купили, — выкрикивала Настя через силу, — теперь таких нет! А еще не хотели! И софа эта к нему идет! Я вам еще тогда говорила! А шторы надо менять — выцвели!

Юлия Семеновна слушала боязливо, она уже не представляла себе, как это — менять.

Настя появилась разгоряченная, косынка тюрбаном на высокой прическе. Рассмеялась, раскинув голые руки, лиф приподнялся:

— Я говорю Париж — всегда Париж! На этот раз ничего не видели — некогда. Из отеля в машину, взад-вперед! Французы все взяли на себя. Даже прически сделали нашим женщинам! Юличка Семеновна, пройдите туда.

Юлия Семеновна