Поправка Джексона - Даниил Григорьевич Гуревич

Одна из фотографий должна была получиться настолько хорошей, что Илья, не дожидаясь возвращения в Ленинград, проявил ее в местной мастерской.

Сделал он ее за несколько дней до отъезда домой, когда под утро к нему заявился Сашка и предупредил: для Нины они вместе пили всю ночь, и он пьяный завалился у Ильи спать.

– И где же ты спал? – поинтересовался Илья.

– До чего же ты глуп. Ты думаешь, она будет спрашивать.

Нина и не спрашивала. Когда Илья зашел за ними, чтобы идти на пляж, он застал ее сидящей за столом и молча наблюдающей, как Сашка собирает пляжную сумку. Лицо ее казалось окаменевшим и только в ее глазах стояли крупные слезы. Илья не удержался и сделал снимок. За весь день Нина не произнесла ни слова. Илье было безумно ее жаль, но вместе с жалостью проскочила радостная мысль: «Она его бросит скорее, чем я рассчитывал». По отношению к Сашке мысль эта была гаденькой, и Илье стало за нее стыдно, но ненадолго. Следующей его мыслью было, что так вести себя в свадебном путешествии может только отъявленный негодяй. Затем ему опять стало стыдно, и он сразу себя поправил: неисправимый бабник. В любом случае Нина такой жизни не заслуживает.

Когда Илья получил в мастерской готовую фотографию, она оказалась действительно превосходной. Прекрасное лицо Нины выражало столько неподдельного горя, а прозрачные слезы в бирюзовых глазах приобрели такой необыкновенный оттенок, что снимок казался нереальным. Словно иллюстрация из сказки о грустной принцессе.

* * *

В мае 1975 года Нина родила мальчика, которого назвали Игорем, а в 1976-м Саша заявил, что его сестра подала документы на эмиграцию, а ему из-за этого закрыли визу.

– И что это значит? – спросил Илья

– А это значит, тупая твоя башка, что мне больше не плавать, а посему мне тоже придется эмигрировать.

Для Ильи это был удар под дых. И не столько из-за Сашки, сколько из-за расставания с Ниной. Расставания навсегда. Этого он представить себе не мог и сам стал подумывать об эмиграции. Здесь было много за и против. Главным и безоговорочным за была, конечно, Нина. Когда же он начал раздумывать о работе, то все получалось как-то неопределенно. С одной стороны, у него прочная репутация одного из лучших фотографов в стране. Но на «Совке» его репутация и заканчивалась. Если же он сможет пробиться в эмиграции, то станет известным фотографом на всем Западе. Это чего-то стоило. Но а если нет? Тогда что он будет там делать? И как с родителями? Сашкина мать и сестра хоть и в отказе, но рано или поздно они получат разрешение. Его же родители на эмиграцию никогда не согласятся. И он их понимает. При такой-то обеспеченной жизни здесь!

В начале лета 1976-го Саша с Ниной подали документы. Илья заметался, не зная, что ему делать, и все же, наконец решившись, пошел разговаривать с родителями. Разговор оказался тяжелым. Отец, как и ожидал Илья, от эмиграции сразу отказался, а насчет отъезда Ильи выдал категоричное «Это как тебе совесть позволит». Держать его не будут. Илья долго думал и все же решил, что совесть ему позволяет, – стал собирать документы для ОВИР. Но тут произошло неожиданное: мать заявила отцу, что одного она сына не отпустит и уедет вмести с ним. Этот ее демарш так поразил отца, что он сразу сник, и настолько, что из властного, грозного, знаменитого на всю страну человека превратился в человека раздавленного, покидаемого самыми близкими. Илья сразу был против того, чтобы мать оставляла отца, и вел с ней долгие разговоры, пытаясь переубедить, но все было бесполезно – она сына одного не отпустит. И кроме того, она тоже хочет мир посмотреть. Отец постоянно ездил по заграницам, теперь настала ее очередь. Илья пытался ей разумно объяснить, что для путешествия покупают билет в обе стороны, у нее же будет в одну.

– Ничего, отец поживет один, образумится и приедет, – таков был ее ответ.

И в конце концов, если Илья такой бессердечный сын, пусть уезжает один, а она эмигрирует самостоятельно. Зная безрассудство и упрямство своей матери, Илья стал вместе с ней собирать документы. На отца в эти дни было невозможно смотреть: он почернел, почти не разговаривал и все время просиживал в своем кабинете. В день, когда Илья и мать получили разрешение на выезд, отцу стало плохо. Ему вызвали скорую, которая отвезла его в больницу. В больнице определили обширный инфаркт. За инфарктом последовал инсульт, и через день отца не стало. Похороны были торжественными, с огромным количеством народа и цветов, и Илья даже подумал, что в чужой Америке ничего подобного бы не было, а отец такое прощание заслужил.

12 января 1977 года Илья провожал Сашу с Ниной и с Игорьком в аэропорту. Вася привел с собой смешную чем-то похожую на него самого девушку. Родители Нины держались стойко, а сама она, не стесняясь, плакала. Илье и самому было паршиво. Он смотрел, как Нина уходит от него к самолету, и загадал, что если она повернется и помашет ему рукой, то это значит, что он обязательно с ней встретится. Нина обернулась и помахала. Правда, это было прощание со всеми, но Илья принял его на свой счет, и ему стало намного легче.

Когда в апреле следующего года Илья провожал Васю с Броней, они с матерью уже сами ожидали разрешения на отъезд, которое вскоре и получили.

В сентябре 1978 года последний из трех мушкетеров, или из трех «хаймовичей», или из трех закадычных друзей – это уж кто как их называл – навсегда покинул любимый город.

4. Резины

Три месяца в Риме, которые эмигранты прозвали Римскими каникулами по названию очень популярного в Советском Союзе фильма, проскочили для Резиных незаметно. Особенно для Нины, которая впервые попала за границу, да еще в такой магический город, как Рим. Если к этому прибавить по-весеннему теплую, временами даже жаркую погоду (это в январе-то), и руины древнего Рима, и необыкновенную архитектуру современного города, его яркие витрины, красочную толпу на улицах, то все это создавало у Нины постоянное ощущение праздника, который хоть ненамного, но притуплял ее боль по оставленным родным. И она, как могла, наслаждалась сказочной Италией. Жили Резины в самом Риме, хотя эмигранты в основном селились в Остии, приморском городке в часе езды от Рима. Но Нина настояла на Риме. Раз в