Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

материалы мне на полосы ставить. Ты, как секретарь, определяешь идеологию, а я несу полную ответственность за содержание газеты. И не кричи, пожалуйста, когда хочешь что-то сказать другому.

— Ты ещё меня учить будешь, каким тоном с тобой разговаривать? Вот вернётся из отпуска Сергей Сергеевич, по-другому запоёшь, когда вопрос на бюро поставим.

— Во-первых, петь я не пел и никогда не буду. Во-вторых, Валентин Фёдорович, тебе не кажется, что ты слишком зарвался? Об этом тоже на бюро говорить можно. А сейчас, если тебе больше сказать нечего, до свидания.

Василий Дмитриевич хотел было положить трубку, но оттуда ещё послышался вопрос:

— Это пьянчужка твой, Сергей, под псевдонимом скрывается?

— Нет, это наш новый сотрудник. Практикант из Ленинградского университета, замечательный парень с большим будущим, если ему такие, как ты, судьбу не сломают. А насчёт пьянчужки, ты вспомни, как я тебя после слёта передовиков из сугроба вытаскивал и домой на себе тащил. Между прочим, Сергей до такого состояния не напивался ни разу.

— Ты ещё Всемирный потоп вспомни.

— В те времена я с тобой знаком не был, а вот период после избрания тебя секретарём райкома хорошо знаю. И как тебе морду били, когда к чужой жене по пьяни приставал, и как в той же Весёлой из туалета у сельсовета выйти не мог и на всю деревню орал, что тебя незаконно в кутузке заперли. Да много чего ещё, так что тему пьянчуг лучше не поднимай, когда у самого нос в пуху.

Редактор чуть не сказал «рыльце в пуху», но вовремя поправился, помня обидчивый характер не знающего меры секретаря по идеологии.

— Ладно, ты это, с больной-то головы на здоровую не вали. Не обо мне сейчас речь, а о твоей газете, — сбавил тон Валентин Фёдорович.

— А что о газете? Газета, как газета. Сегодня вот очень актуальный материал опубликовала о том, как слава людей может портить.

— Да не о славе речь, а о том, что ты светлый образ передовиков очерняешь.

— А о своём светлом образе пусть они сами лучше пекутся и не позволяют себе многодневные запои. Там именно об этом речь. И ещё, так, между делом — не поставь я этот материал в нашу газету, Вадим бы её через своего заведующего кафедрой мог в «Крокодиле» опубликовать. Вот тогда бы мы на всю страну прогремели. И уже не обо мне речь шла, а о твоей должности и твоём партбилете. Ты этого хочешь?

— Ну-ну, разговорился. Ишь, умник какой нашёлся! В «Крокодиле» и без нас есть, кого критиковать.

— Есть-то есть, но такой материал в первый же номер бы поставили, да ещё с припиской, что именно на низком уровне поставленная идеологическая работа в районе потворствовала такому разгильдяйству. Понимаешь, в чей огород камень? Так что ты не орать должен, а парню руку пожать и поблагодарить, что он у нас напечатал, а не в «Крокодиле». Будь здоров!

И Василий Дмитриевич положил трубку.

— Ой как Вы, Василий Дмитриевич, с самим Валентином Фёдоровичем-то разговариваете! — с осуждением сказал Николай Семёнович.

— Нормально разговариваю, Николай Семёнович. Нормально. Просто зарвавшихся чиновников надо ставить на место, а не лебезить перед ними. И тебе то же самое советую делать, а не пресмыкаться перед каждым инструктором. Вот тогда уважать будут.

— Да я и без того не жалуюсь, и так уважают.

— Тебя в райкоме не только за передовицы твои, за твёрдость характера должны уважать.

Повернулся к Вадиму:

— Есть пара минут? Пошли ко мне, разговор есть.

— Всё слышал? — спросил редактор, едва зашли в его отгороженный фанерной стенкой кабинет.

— Слышал, — кивнул головой Вадим.

— Это тоже урок. Да ты присаживайся, в ногах ведь правды нет. Если ты не разочаруешься в выбранной профессии, таких, я бы сказал, окриков, у тебя будет очень много. Главное, сохраняй спокойствие, это выводит кричащего из себя и даёт тебе в разговоре неоспоримое преимущество, подтверждает твою правоту. А крикуны были, есть и всегда будут. Увы, не многим дано пройти испытание властью над другими. Ну, а ты подумал над моим предложением?

— Над каким? — уточнил Вадим.

— Над вчерашним. Сделать серию очерков о людях глубинки. Можешь даже так и назвать «Люди добрые». Потому что все они действительно по натуре своей люди душевные, добрые. Только вот судьба у них сложилась особенная. Далеко не каждому такая под силу, а они выдюжили, сохранили стержень. Может, потому что добрые, а может, просто очень гордые. И эта гордость не позволила им сломаться. Так что, берёшься?

— Если смогу. Это ведь, как я понимаю, только профессионалу под силу, я же лишь начинаю.

— Я повторяю, ты материал набирай, фактуру, а потом всё осмыслишь и не торопясь напишешь. Я вчера с Вишневским разговаривал, он в субботу в баню приглашает. Ты как к бане относишься?

— Люблю попариться. Мы с ребятами каждую неделю обязательно в баню ходим. Возле Балтийского вокзала знатная банька.

— Вот и замечательно! Познакомлю, если произведёшь впечатление, сам пригласит пообщаться. Ему очень важно, чтобы про его исследования знали не только в нашем районе. Я же про друзей не пишу. Правило у меня такое в жизни. Николаю Семёновичу пока на глаза не показывайся, не береди его душу. Дай ему успокоиться, он очень сильно переживает любой нелицеприятный разговор с начальством. А пока можешь в библиотеку сходить, в Дом культуры, знакомься с людьми, девчонки там симпатичные работают. Кстати, Дом творчества у нас интересный. Короче, осваивайся. Ты у нас сегодня герой дня.

А завтра можешь съездить к нашему графу. Как раз райкомовская машина туда идёт. Платон Николаевич Зубов его зовут. Прелюбопытнейший человек, только вот о себе мало кому рассказывает. Сидел он как враг народа, вспоминать не любит. Может, тебе, как земляку, и откроется. Ленинградский он, правда, ещё в двадцатых посадили, много лет по колониям мотался. Образованный, из знатного рода по происхождению, но в общении простой, хотя белая кость видна. Это, брат, не скроешь! Никакая тюрьма его сломать не смогла. Дворянская кровь она и есть дворянская, одним словом — ваше благородие.

Ваше благородие

Граф колол дрова. Войдя через калитку, Вадим даже залюбовался этой работой. Колун легко взмывал над головой дровосека и под бодрое «Кхя-ах!» разваливал чурку надвое, а потом легко откалывал от половины аккуратные поленца. Выпрямившись, чтобы поставить на попа очередной кряж, граф заметил гостя и повернулся к нему. Толстый вязаный свитер не скрывал худобу высокого человека, в котором чувствовалась особая стать, действительно, этакая белая кость.

— Здравствуйте, ваше