Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

— Не забуду.

— Ой, постой-ка, Димка! Я же гостинцев-то приготовила, а не отдала. Вот дура старая! Погоди маленько, счас принесу.

— Ох, и хлопотная у меня тёща, — с нескрываемой гордостью сказал Дима. — Колготится, колготится, как будто у нас там есть нечего.

— Знаю, что есть, чего поесть, — услышала разговор Глафира Ивановна. — А не дело это без гостинцев-то уезжать. На вот, маленько вам собрала. Вот типерь поезжайте с миром. На выходные-то приежжайте, ежели время будет.

— Постараемся! До встречи! Не хворай!

Дима сел в машину и завёл мотор.

— До свидания! — попрощался Вадим. — Спасибо Вам огромное за подарок маме, за вкусный обед и за интересный рассказ!

— Да нешто там, какой подарок, — отмахнулась Глафира Ивановна. — И Вы приежжайте, коли будет охота. Мы гостям завсегда рады!

— Спасибо! Я ведь здесь только на практике. Но, может быть, ещё и увидимся. Будьте здоровы.

Вадим сел в машину, и они лихо помчались в сторону райцентра.

Уроки по профессии

— Зощенко любишь?

— Очень!

— Похоже. Только запомни одно хорошее правило — никакая копия не может быть лучше оригинала, и, если ты хочешь чего-то добиться в журналистике, пиши своим языком, а не подражай другим. Даже великим.

— Спасибо, учту.

Василий Дмитриевич некоторое время сидел молча, то вглядываясь в текст, то переводя взгляд за окно на те самые, воспетые Рубцовым сосны. Потом тяжело вздохнул:

— Да, брат, не сносить мне головы, если это опубликовать.

Василий Дмитриевич снял очки, снова надел, посмотрел в окно на стоящие сразу за изгородью сосны в нахлобученных снежных шапках, снова снял очки и, близоруко сощурившись, взглянул на Вадима:

— Ты хоть сам-то хорошо подумал, прежде чем это сочинять?

— Да ничего я не сочинял, Василий Дмитриевич! Там же всё чистая правда. Другое дело, что, может быть, тон чересчур ироничный. Согласен, что кое-где даже слишком язвительный, но ведь ситуацию я изложил достоверно. Там же и слова бригадира и председателя сельсовета приведены.

— Да понимаю я, что не выдумал ты всё это, что там на самом деле бардак. Только ферма эта одна из лучших в области, а ты коллектив — мордой в грязь.

— Но ведь за дело же!

— Да за дело-то за дело. Но ты и другое понять должен. На этот коллектив другие равняются, мы этих доярок в пример постоянно на всех совещаниях ставим, а ты их вот так ославить хочешь. Знаю, не впервой это у них. И раньше бывало, ходила молва, но вслух никто говорить не решается. Ты на площади перед райкомом посмотри — там их всех на Доске почёта увидишь. Сразу узнаешь.

— Не узнаю. Я их на ферме не видел, там только дедок был да бригадир — Мария Степановна. Вот же в тексте её слова приведены.

— Слова приведены, согласен. А если она завтра, когда номер выйдет, скажет, что в глаза никакого корреспондента не видела и слыхом не слыхивала? Или у тебя в блокноте она под этими своими словами расписалась?

— Нет, не расписалась. А что надо было?

— Вот тут у тебя первый прокол, и очень существенный. Так же и в случае с председателем сельсовета. Тоже, поди, не догадался дать ему под его словами расписаться?

— Не догадался.

— Вот видишь.

Василий Дмитриевич надел очки и снова посмотрел на отпечатанный на машинке текст фельетона.

— Про Владимира Ивановича вообще разговор отдельный. Понимаешь, парень он молодой, горячий, говорит то, что думает, не научился ещё начальственные уложения выдавать за свои суждения, чтобы не идти вразрез с политикой партии и правительства. Ты ему своим фельетоном всю жизнь сломать можешь. А ему с его головой и активной жизненной позицией хорошая карьера светит. Большим человеком стать может, если научится говорить и делать то, что от него руководство требует. Прямо не знаю, что и делать.

— Значит, всё напрасно?

— Что всё?

— И то, что день вчера напрасно угробил, и машину зря гоняли, и что весь вечер писал да фотографии делал.

— Природу снимал?

— Природу тоже, но я и на ферме фотографировал.

— Неси снимки.

Вадим бегом спустился по лестнице в фотолабораторию, снял с верёвочки развешенные для просушки снимки, ладонью разгладил их на столе и так же бегом взлетел по лестнице на второй этаж, протянул фотографии редактору. Тот отложил в сторону три, потом из них выбрал один снимок, на котором на столе, на фоне переходящего Красного знамени, лежали остатки пиршества и пустая бутылка из-под водки.

— Отдай Виктору, пусть клише сделает. Запомнил Виктора? Высокий, сутулый, я вас знакомил прямо возле печатной машины.

— Да-да. Помню, конечно!

— А вот текст придётся немного пригладить. И давай назовём твой фельетон «Похмелье от успехов». Не возражаешь?

— Отчего же? Мне нравится.

— Спасибо! Ты извини, я тут немного почёркаю, потом посмотришь, может, с чем-то не согласишься. Хотя давай лучше вместе обсудим. Отдай снимок в нарезку и возвращайся, будем вместе править.

Когда Вадим через несколько минут вернулся в кабинет редактора, тот как раз делал пометки на последней странице.

— Да! Хлёстко! Давно у нас ничего подобного не было. Ох, и скандал завтра будет! Но дебют у тебя получается замечательный! А теперь смотри: первый и последний абзацы предлагаю убрать. Понял почему? Есть про них такая старая шутка, что, если вычеркнуть первый и последний абзац, текст ничего не теряет, а только выигрывает. У тебя как раз классический пример — они никакой информации не несут. Ты пиши так, чтобы с первого предложения читателя заинтересовать, заинтриговать, чтобы у него возникло желание читать дальше. А ты начинаешь с того, что ферма стоит неподалёку от деревни. А они все стоят за деревней и никогда в центре села. Никогда — рядом с рекой, чтобы не загрязнять стоками. Ну, и много ещё чего такого.

— Я не знал, — честно признался Вадим.

— Что не знал, не беда. Все мы очень многого не знаем, но зато есть такое журналистское правило — минутный стыд спросить, и вечный стыд не знать. Не стесняйся, спрашивай. Спрашивай даже у тех, кто, как тебе кажется, изначально знать не может. Это не умаляет твоего достоинства, наоборот, прибавит уважения, что ты человека, у которого спрашиваешь, ставишь выше себя. Люди это любят.

— Спасибо! Буду знать.

— Теперь дальше: давай не будем подставлять под начальственный гнев бригадира и председателя. Люди они хорошие. Пострадают напрасно. Ты сам всё видел, у тебя есть фотографии. Это документ, так что претензий к тебе быть не может.