Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

– Понимаю, сын мой. Я знаю, что ты отличаешься благочестием и дальновидностью.

– Ты правильно говорил, – продолжал король в раздумье, – что эти ненавистные жиды обретают силу посредством своих несметных сокровищ. Они требуют одинаковых прав с христианами – эти дерзкие богохульники!

– Сын мой! – произнес доминиканец торжественным тоном, встав и приблизившись к королю. – Господь, благословивший твой меч и твои мудрые советы, потребует от тебя отчета об использовании той власти, которую даровал тебе. Неужели не должно быть различий между Его учениками и Его врагами, а также между Его последователями и теми, кто распял Его?

– Отец мой! – отвечал король с мрачной улыбкой, положив одну руку на плечо монаха. – Даже если бы церковь безмолвствовала в этом деле, то одна политика уже говорит слишком громко. Жиды требуют одинаковых прав с христианами! Но если рабы требуют равенства со своими хозяевами, то в этом всегда кроется измена и правосудие должно немедленно обнажить свой меч. Эти проклятые барышники требуют равенства! О Пресвятая Дева! Да они скоро скупили бы все наши королевства!

Доминиканец пристально посмотрел на короля.

– Я уверен в тебе, сын мой, – сказал он тихим голосом и удалился из шатра.

Глава II

Засада, сражение и плен

Восход разгорался над Гренадой и ее окрестностями, когда Альмамен отдаленной и уединенной тропой возвращался в город. Он уже достиг мрачного и извилистого ущелья, покрытого терновником и мелкими кустами, между которыми кое-где вырисовывалась густая и темная зелень высоких деревьев, едва колеблемых тихим утренним ветерком.

Выходя из ущелья, еврей даже успел увидеть перед собой башни Гренады, озаренные первыми лучами солнца, когда в тени показалось человеческое лицо.

Альмамен невольно вздрогнул, заметив пару темных глаз, устремленных на него. Еврей остановился и схватился за кинжал, как вдруг послышался резкий свист, который был повторен вокруг и позади.

Прежде чем еврей успел опомниться, он был окружен толпой мавров, переодетых крестьянами.

– Так, друзья мои, – спокойно сказал Альмамен, столкнувшись с яростными взглядами, устремленными на него, – неужели вы опасаетесь одинокого дервиша?

– Это волшебник, – произнес кто-то из толпы. – Пропустите его.

– Нет, – отвечал другой, – отведем его к начальнику. Нам велено задерживать всех, кого ни встретим.

Это мнение одержало верх, и Альмамен, от ярости скрежетавший зубами, был вынужден следовать за маврами в самую чащу леса. Наконец они остановились на большой полукруглой поляне, покрытой густой и высокой травой. По поляне бродило некоторое количество лошадей, а на траве отдыхала еще более многочисленная толпа крестьян, чем та, которая окружила еврея.

– Кого вы там привели? – послышался вопрос из гущи отдыхающих, и от звука этого голоса кровь застыла в жилах Альмамена, а лицо стало белым как снег. Из толпы своих товарищей поднялся один мавр, по виду начальник.

– Клянусь бородой Пророка, это не дервиш! Что ты делаешь вне города в такой час?

– Благородный Муса! – воскликнул Альмамен, хоть и удивившись, что тот, кого он считал своей жертвой, непонятным образом сделался его судьей. Еврей, успев опомниться и собраться с духом, продолжал: – Я могу отвечать только государю моему, правителю Гренады. Я исполняю его повеления.

– Разве ты не знаешь, – грозно произнес Муса, – что тебя ждет неминуемая казнь? Смертью изменника и перебежчика должен умереть всякий, кого застанут вне города между закатом и восходом солнца.

– Служители Альгамбры – исключение из этого правила, – отвечал Альмамен спокойным голосом и нисколько не меняясь в лице.

– Как?! – произнес Муса, по-видимому, встревоженный какой-то внезапной, мучительной догадкой. – Неужели слухи, распространившиеся в городе, справедливы и правитель Гренады в самом деле ведет переговоры с неприятелем?

Муса несколько мгновений размышлял и затем, когда окружающие мавры по его знаку удалились, продолжал громким голосом:

– Альмамен, скажи мне всю правду! Ты был в христианском стане по какому-нибудь поручению от государя?

– Нет, не был.

– Но ты находишься вне городских стен по его поручению?

– Если бы и так, то я изменил бы моему государю, открыв кому бы то ни было тайну его поручений.

– Я не слишком уверен в тебе, волшебник, – произнес Муса после минутного молчания. – Я знаю, что ты мой личный враг, и полагаю, что именно ты своими советами настроил Боабдиля против меня, против его народа и против исполнения его обязанностей эмира. Но, как бы то ни было, жизнь твоя пока сохранена: ты останешься здесь и с нами возвратишься к государю.

– Но, благородный Муса…

– Я все сказал. Стерегите волшебника и дайте ему коня: этот человек останется с нами в засаде.

* * *

Пока Альмамен, так неожиданно арестованный, продолжал без всякой пользы горячиться из-за распоряжения Мусы, христианский лагерь тихо дремал. Наконец, когда из-за гор уже показалось солнце, сперва послышались неясные звуки, а затем поднялся шум и гам, что возвещало воинские приготовления. Отряды кавалерии собирались в различных частях лагеря и под предводительством храбрых и опытных вождей отправлялись в различных направлениях или на поиски фуража, или в надежде встретиться с одиночными группами неприятеля.

Одним из подразделений кавалерии, отличавшихся блестящим оружием и богатыми доспехами, командовали маркиз де Вильена и его младший брат – отважный дон Алонсо Пачеко. В этом подразделении служили многие из членов знатнейших фамилий Испании, а офицеры из числа рыцарей, соперничая друг с другом, старались затмить простых воинов проявлениями личной храбрости. Вот почему имя Вильены привлекало все смелые и пылкие сердца, томимые общим бездействием в этой тщательно спланированной кампании.

Солнце было уже высоко. Оно яркими лучами озаряло блестящее оружие и доспехи товарищей Вильены, когда отряд, оставив за собой шатры лагеря и широкое поле, въехал в цветущую и роскошную рощу, расположенную на одном из холмов, которые окружают плодородную Гренадскую долину. Прелесть дня, волшебная красота окрестностей, надежда на успех предприятия – все оживляло и поднимало боевой дух отряда. Начальники и подчиненные в подобных разъездах часто забывали строгую дисциплину, будучи уверенными, что в случае необходимости всегда есть время о ней вспомнить. Веселые разговоры, иногда перемешанные с песнями, поддерживали бодрость простых воинов, и даже в кругу знати, сопровождавшей Вильену, не особенно проявлялась та обычная важность испанцев, вошедшая в поговорку[41].

– Посмотрим, маркиз, – сказал дон Эстебан де Сусон, – будете ли вы держать со мной пари, чье копье отнимет сегодня больше обожателей у мавританских красавиц – мое или ваше?

– Ставлю мой меч против вашего коня, – отвечал дон Алонсо Пачеко, принимая вызов вместо своего брата.

– Согласен. Но раз мы заговорили о красавицах, я хотел спросить у маркиза: были ли вы вчера вечером