Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

решился предпринять атаку. Между тем как Вильена, едва могший говорить от ярости, охватившей его, умолял герцога Кадисского двинуться против неприятеля, подъехал Фердинанд, ведший запасные полки и окруженный избранными вельможами своего двора. Он переговорил с де Леоном и тотчас же отдал повеление к отступлению.

Когда мавры заметили отступление этого блестящего войска, то забыли о соблюдении строя и о воинской дисциплине, так что даже Муса уже не мог удержать их пылкости. Они ринулись на христиан, беспрестанными нападениями тревожили их и затрудняли отступление, так что эти многочисленные стычки еще на несколько часов продлили сражение.

В это самое время безрассудной храбростью отличился Фернандо дель Пульгар, прибывший вместе с герцогом Кадисским. Этот рыцарь до сих пор прославляется в песнопениях Испании.

Восседая на коне исполинского роста, и будучи сам одарен силой великана, он устремлялся в одиночку против целых толп неприятелей и взмахом огромного, обоюдоострого[50] меча повергал наземь множество нехристей. Громким голосом вызывал он Мусу на поединок, но мавр, утомленный боем и едва опомнившийся от того удара, который нанесла ему мощная рука де Сусона, отложил борьбу с этим страшным противником до будущего сражения.

Между тем как на поле битвы оставалось множество одиноких воинов, которые отстали от своих соединений, небольшой испанский отряд прокладывал себе дорогу к главной армии через одну из многочисленных рощ, занятых неприятелем. Уже покидая рощу, рыцари встретились с небольшим отрядом мавров и вступили с ними в отчаянный рукопашный бой.

Между нехристями был всадник, не принимавший участия в этой резне. Находясь в некотором отдалении, этот человек с улыбкой мрачного торжества смотрел на отчаянную схватку мавров и христиан, а затем, пользуясь общим замешательством, тихо и, как он полагал, никем не замеченный, удалился. Но ему не позволили уехать так легко. Один из испанцев обратил на него внимание и, разглядев странный и необыкновенный костюм всадника, предположил, что это один из мавританских предводителей. Альмамен – а это был он – скоро увидел перед собой занесенный меч врага, не хотевшего ни дать пощады, ни выслушать. Израильтянин, хоть и храбрый от природы, имел много причин, чтобы не сражаться с этим испанцем лицом к лицу, поэтому, видя, что слова бесполезны, пришпорил своего коня и поскакал во весь опор через равнину. Испанец, последовав за ним, настиг его, и Альмамен, охваченный отчаянием и яростью, наконец обернулся.

– Пусть же будет по-твоему, безумец! – вскричал он, скрежеща зубами, и схватился за кинжал, приготовившись к единоборству. Оно оказалось продолжительным и упорным. Испанец был искусен, а еврей, не имевший панциря и никакого оружия, кроме острого кинжала из превосходно закаленной стали, был вынужден защищаться с большой осторожностью. Наконец противники сошлись совсем близко, и Альмамен одним ловким ударом вонзил свой короткий кинжал в горло испанца, замертво повалившегося на землю.

«Теперь я в безопасности», – подумал еврей, поворачивая своего коня, как вдруг оказался настигнут теми самыми испанцами из рощи, которых он оставил позади. Рыцари, успевшие обратить в бегство своих врагов, окружили его.

– Сдайся или умри! – закричал предводитель отряда.

Альмамен оглянулся: бегство было невозможно.

– Я не враг ваш, – произнес он с досадой, бросая на землю свое оружие. – Ведите меня в ваш лагерь.

Один из всадников взял его лошадь за повод, и испанцы, продолжая свой путь, скоро догнали большую армию.

Между тем уже смеркалось. Шум и воинские клики постепенно умолкали – сражение прекратилось, а рассеянные отряды соединились под своими знаменами. При свете первой вечерней звезды в Гренаду вступило мавританское войско, несшее раненых товарищей и гордившееся одержанной победой. Вороной конь героя этого дня замыкал шествие арьергарда и исчез в густой тени под аркой ворот.

Глава III

Герой во власти мечтателя

Мы возвращаемся в ту же залу, где уже видели злополучного правителя Гренады, и снова застаем его в такой же поздний час.

Боабдиль Юный не один. Его любимая невольница Амина сидит на одном из диванов и, полная тревоги за любимого повелителя, вглядывается в его задумчивое лицо. Эмир, облокотившись об изукрашенную стену возле одного из окон, рассеянно оглядывает окрестности, тонущие в синем вечернем сумраке.

Вдали послышались радостные крики простонародья, приветствовавшие триумфальное возвращение Мусы, и залпы артиллерии подтвердили известие о победе, уже долетевшее до слуха эмира.

– Да здравствует повелитель! – робко произнесла Амина. – Его войска одержали победу.

– Но без участия своего повелителя, – с горестью отвечал Боабдиль, – а во главе с его врагом и изменником. Я запутался в сетях неумолимого рока!

– О повелитель! – вскричала невольница во внезапном порыве, судорожно сжимая руки и вскакивая со своего места. – Позволь, чтобы мои смиренные уста произносили не только слова о любви к тебе!

– И какой мудрый совет ты хочешь мне дать? – спросил Боабдиль, слегка улыбнувшись. – Говори.

– Я готова повиноваться, даже если прогневаю тебя этим! – вскричала Амина с восторженным лицом. Ее щеки пылали, глаза блестели, а губы приоткрылись. – Я дочь Гренады, я возлюбленная ее монарха, поэтому хочу быть достойной и моего происхождения, и моего счастья. О Боабдиль Юный, последний потомок великого рода, стряхни с себя чары мрачных видений – это думы и сомнения, подавляющие пламя великой натуры и царственной души! Пробудись, воспрянь, лиши Гренаду ее славного Мусы – будь сам ее Мусой! Ты веришь магии и силе заклинаний? Так прикажи, чтобы слова заклинаний отчеканили на доспехах твоих, на клинке твоего меча, и перестань быть мечтателем Альгамбры – будь освободителем народа твоего!

Боабдиль обернулся и со смешанным чувством изумления и стыда устремил взоры на прелестную невольницу, стоявшую перед ним.

– Уста женщины осыпают меня упреками! – произнес он с горечью. – Это уже слишком!

– Прости меня, прости! – вскричала Амина, упав к ногам его. – Но не порицай меня за то, что я хотела видеть тебя достойным твоего великого рода и царского сана. Поверь мне! Ты был бы счастливее, у тебя на сердце стало бы легче, а надежда на лучшее усилилась бы, если бы ты сам принял командование своими войсками, если б ты собственным мечом поражал врагов. И ужасающая для неверных[51] слава эмира-героя, окрашенная цветами пламени и крови, распространилась бы от гор и до моря! О Боабдиль! Ты драгоценен для сердца моего, и я любила бы тебя, будь ты даже одним из тех бедных рыбаков, добывающих пропитание в водах Дарро. Но ты правитель, и если тебе суждено умереть, твоя смерть должна быть достойной правителя, пусть даже сердце мое разобьется, предчувствуя, что я отправляю тебя на последнюю битву!

– Ты не знаешь, что говоришь,