Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

– Неужели ты в самом деле сомневаешься в верности Мусы ибн Абиль Гассана? – спросил принц с удивлением и глубокой грустью. – О несчастный мой повелитель! Я полагал, что мое преступление состоит не в измене, а в том, что я слишком хорошо служу моей отчизне.

– Отчего мои подданные ненавидят меня? Отчего даже мое войско разделяет эту общую нелюбовь ко мне? – спросил Боабдиль, стараясь уйти от ответа. – Почему мой подданный пользуется такой любовью народа и войска, которой не мог получить сам государь?

– Потому что государь передал подданному руководство войсками своими, – смело ответил Муса. – Уступил то место, которое должен бы был занимать сам. О Боабдиль! – воодушевленно продолжал он. – Ты друг детства моего – того счастливого времени, когда мы еще не знали горестных дней! Я бы с радостью бросился в темные волны той реки, которая течет под окнами дворца, если бы с моим исчезновением ты занял бы мое место между воинами Гренады, направляя их своим разумом и твердой рукой. И не думай, что я говорю это только из любви, которую питал к тебе в детстве. Не думай, что я предал жизнь мою в твои руки только по причине беспрекословного, рабского повиновения, которое лживые рыцари нечестивого Фердинанда называют своей священной обязанностью. Нет, я говорю и действую только по одному побуждению – чтобы спасти веру моих предков и мою отчизну. Вот для чего я подвергал и подвергаю себя опасностям в битвах с неприятелем. Вот для чего я подчинил свою жизнь воле государя моей отчизны. Гренада может еще держаться, если монарх и народ соединятся и будут действовать общими силами. Гренада навсегда погибла, если ее сыны в этот роковой час будут в раздоре друг с другом. Если же я в самом деле преграждаю тебе, о Боабдиль, путь к согласию и союзу с твоим народом, то вели скорее накинуть на меня эту петлю и будь уверен, что единственная молитва, которую произнесут уста мои, будет посвящена последним остаткам мавританского народа и последнему государю из царственного дома мавров.

– О сын мой! Сын мой! Ты убедился, наконец? – вскричала мать эмира, тщетно пытаясь удержать слезы. Она принадлежала к тем редким женщинам, которых проявления героизма легко заставляют плакать, а обыкновенные житейские горести или сантименты – никогда.

Боабдиль приподнял голову, но тщетно пытался придать себе гордый вид. Взгляд его остановился на матери, а затем обратился на друга. Благороднейшие чувства непреодолимой силой захватили его сердце, и он бросился в объятия Мусы.

– Прости меня! – произнес эмир прерывающимся голосом. – Прости меня! Как мог я так несправедливо поступить с тобой!.. Да, – продолжал он, высвобождаясь из дружеских объятий после минутной слабости, благородной и потому простительной. – Да, принц! Твой пример хоть и заставил меня устыдиться, но в то же время воспламенил дух мой. Отныне будут в Гренаде два предводителя. А если я и сделаюсь твоим соперником, то это будет соревнование в доблести, которого ты никогда не можешь порицать. Удалитесь, телохранители!.. Мансур! Мансур! Возвести на рассвете, что я намерен днем устроить смотр войску на площади Виваррамбла. Однако ж, – и голос его дрогнул, произнося эти слова, а лицо вдруг омрачилось, – лучше погоди. Явись ко мне на рассвете и тогда получишь мое повеление.

– Зачем медлить, о сын мой? – вскричала Айша аль-Хорр. – Решись скорее. Исполни намерения царственной души твоей и…

– Оставь нас, матушка, – прервал ее Боабдиль, снова возвращаясь в состояние привычного спокойствия, граничащего с безразличием ко всему. – Ты теперь можешь быть довольна своим сыном. Оставь меня с Мусой.

Мать эмира тяжело вздохнула. В спокойствии Боабдиля было нечто такое, что пугало и леденило кровь более, нежели самые горячие порывы его гнева. Она завернулась в свое длинное покрывало, а затем медленно и неохотно удалилась из залы.

– Муса! – произнес Боабдиль, оставшись наедине с принцем и устремив задумчивый взгляд в темные глаза своего собеседника. – Помнишь ли ты, как мы в ранней юности беседовали друг с другом? Помнишь, как часто обращались наши мысли к тем священным и таинственным предметам, которым мудрецы в землях наших предков уделяют пристальное внимание и глубоко исследуют? Как часто устремлялись наши умы к астрологическим предсказаниям, к науке судеб и рискованным исследованиям мрачной будущности, скрывающей во тьме звездного неба все судьбы людей и народов? Ты должен знать, Муса, что горести и несчастья, постигшие меня уже в детстве, и та странная судьба, давшая мне еще в колыбели прозвище Несчастливый, заставили меня задуматься. Те роковые предсказания волшебников и звездочетов о бедствиях, уготованных мне в земной жизни… Ты должен знать, что все это еще более способствовало тому, чтобы направить мои интересы и пристрастить меня к исследованиям тайн. И ты сам не презирал тех важных размышлений, источников мудрости наших предков. А ведь ты, в отличие от меня, всегда был более склонен к деятельности, нежели к размышлению. И то, во что ты верил, всегда имело мало влияния на то, к чему были направлены твои устремления. Моя участь была совершенно иной: каждое событие моей жизни подтверждало предубеждения моей юности. И сейчас, когда судьба моя совершает роковой поворот, я полагаюсь не на защиту людей – нет, покровительству ангелов и других духов поручил я себя и державу мою. Только одно это примиряло меня с бездействием, с заключением в Альгамбре, даже с недовольством моих подданных. Я улыбался, когда враги окружали меня, а друзья покидали. Я улыбался, потому что, по крайней мере, был уверен: если только угадаю счастливый час, то чары духов и мечи невидимых существ защитят меня. Ты удивляешься, не понимая, к чему ведут слова мои? Выслушай меня! Позавчера в полночь… – на этих словах Боабдиль задрожал всем телом, поэтому замолчал.

Однако, справившись с собой, эмир продолжил рассказ:

– Позавчера в полночь я беседовал с покойником! Мне явился мой отец. Но он был не таков, как я его помню, – не худощавый и страшный, полный здоровой силы, могущественный властитель, обуреваемый злыми страстями. Нет, он был бледен и спокоен, как тень или привидение. И уста его, на которые Азраил[52] уже наложил свою мрачную печать, велели мне… остерегаться тебя, Муса!

Боабдиль опять замолчал и пытался прочесть в лице собеседника то впечатление, которое произвел рассказ. Но смуглое лицо Мусы не побелело от страха, и гордые черты не обнаружили ни единого следа нечистой