Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

так поступать с девушкой, которая оставлена в вашем лагере как священный и неприкосновенный залог? Разве можно то, что для женщины дороже всего на свете – ее честь и ее доброе имя, – отнимать у нее под предлогом любви, которая позорит ее и даже вас самого унижает?

– Послушай, красавица! – отвечал дон Хуан, слегка улыбаясь. – Ты пропиталась за теми стенами такой нравственностью, которая, кажется, вовсе не известна мавританским девушкам, если только я не ошибаюсь. Позволь же поучить тебя более снисходительной нравственности и большему здравомыслию. Для христианского принца нисколько не постыдно обожать такую красавицу, как ты. И для девушки никогда не может быть унизительным, если инфант испанский предлагает ей любовь и свое сердце. Но мы напрасно теряем время. Шпионы и завистливые взоры окружают нас. Не всегда удастся провести их так, как я провел их теперь. Выслушай меня, душа моя! – И он успел схватить ее руку, которую Лейла тщетно пыталась вырвать. – Нет, зачем же так скромничать? Разве я не дам тебе всего того, чего только может пожелать женское сердце? Скажи только одно слово, прелестная дева, и я заберу тебя из этих мест, неприятных для нежных взоров твоих. Ты будешь жить в королевских чертогах. Посреди садов, наполненных благоуханием роз, под сенью цветущих дерев ты будешь внимать пламенным клятвам обожателя твоего. Поверь мне! Ты забудешь в этих объятиях и свой варварский дом, и тот город, осужденный на гибель. И если твоя гордость, о милая дева, заглушает в тебе голос природы, то знай, что знатнейшие дамы Испании наперебой и с завистливым почтением будут угождать возлюбленной их будущего короля. Сегодня ночью… Выслушай меня, говорю тебе, выслушай меня… Сегодня ночью увезу я тебя отсюда! Будь только моею, и кем бы ты ни была, как бы тебя ни называли наши попы – еретичкой или дочерью нехристя, – но ни церковь, ни король не вырвут тебя из объятий твоего обожателя!

– Прекрасно! Прекрасно сказано, сын благочестивейшего из христианских государей! – произнес хитрый голос, и перед принцем предстал доминиканский монах Томас де Торквемада[57].

Дон Хуан, как будто громом пораженный, отпустил руку девушки и отошел на несколько шагов. Принц казался испуганным и пристыженным, он опустил взгляд, опасаясь встретиться с устремленным на него грозным взглядом монаха.

– Принц, – произнес доминиканец после недолгого молчания, – не тебе припишет святая церковь наша это преступление, потому что твое набожное сердце опутано сетями волшебства. Удались отсюда.

– Святой отец! – воскликнул принц, и его свободолюбивый характер невольно проявился в тоне этого восклицания и последующих слов, несмотря на робость, питаемую в отношении такого страшного человека, как первый великий инквизитор Испании. Дон Хуан не мог удержаться от добродушной шутки:

– Волшебство взоров, подобных этим, околдовало мудрого сына такого отца, который был еще понабожнее Фердинанда Арагонского[58].

– Он еще и насмехается! – произнес монах. – Принц, остерегитесь! Вы сами не знаете, что говорите.

Дон Хуан все еще медлил, как будто не зная, на что решиться, но, наконец, по-видимому, убедившись в том, что должен уступить, завернулся в плащ и удалился, не сказав ни слова.

Бледная и неподвижная – волнуемая страхом не менее сильным, хоть и более неопределенным, чем тот, от которого она только что избавилась, – стояла Лейла перед суровым и грозным монахом.

– Садись, дочь нехристя! – сказал Торквемада. – Мне нужно поговорить с тобой. И если ты дорожишь… нет, не душой своей, о которой я молчу, потому что ты еще не сознаешь ценность этого сокровища… но имей в виду: если ты хочешь сохранить в целости свои нежные ручки и ножки, свою блудливую красоту, то отвечай мне всю правду о том, о чем я буду тебя спрашивать. Тот человек, который привел тебя сюда, точно ли он твой отец?

– Увы! – отвечала Лейла, почти теряя сознание от страха из-за грубых угроз инквизитора. – Он действительно мой отец.

– И какой он веры? Какую религию он исповедует?

– Мне никогда не случалось видеть его молящимся.

– Как?! Стало быть, он не молится? Это примечательный факт. Однако ж к какой секте, к какой вере причисляет он себя?

– Не могу сказать тебе.

– Нет, можешь. У меня есть средства, которые заставят тебя отвечать. Послушай, девица, не упрямься, а говори! Думаешь ли ты, что он молится в храмах магометан?

– О нет! Нет! – с живостью отвечала бедная Лейла, надеясь, что этот ответ покажется монаху достаточным. – Он всегда отрекается от веры мавров, ненавидит ее и гнушается ею – даже… – девушка на мгновение запнулась, – слишком усердно порицает ее.

– Стало быть, ты не разделяешь с ним этого усердия? Но хорошо… Не соблюдает ли он втайне обрядов христианских?

Лейла опустила голову и не отвечала.

– Я понимаю причину твоего молчания. А в какой вере воспитана ты, девица, под отцовским кровом?

– Я не знаю, как люди называют ее, – уверенно отвечала Лейла, – но я верую во единого Бога, бдящего над избранным народом Своим и мстящего за бедствия, этим народом претерпеваемые. Верую в Бога, который сотворил небо и землю, а пока мир был покрыт мраком и люди поклонялись ложным богам, Он передавал познание о Себе и святых законах Своих из века в век через посредство одного народа, обитавшего в долинах Палестины и на берегах Иордана.

– И в этой вере воспитал тебя твой отец? – спокойно подытожил доминиканец. – Я доволен. Останься здесь и не волнуйся ни о чем. Быть может, мы скоро опять увидимся.

Последние слова были произнесены с ласковой и тихой улыбкой – улыбкой, в которой угасающие взоры и сердца, борющиеся со смертью, часто узнавали роковое предзнаменование пытки и костра.

* * *

Оставив несчастную Лейлу, монах направился к шатру Фердинанда, находившемуся неподалеку. Но он еще не успел добраться до цели, как у этого набожного человека, по-видимому, возникла новая мысль. Он сменил направление и пошел к одной из тех небольших часовен, которые часто можно встретить во всех католических странах. Она была наскоро выстроена из дерева на берегу быстрого потока, протекавшего через небольшую рощу, почти подступавшую к задворкам королевского шатра. Один только часовой стоял при входе в эту рощу, а тишина и полное безлюдье этого священного места резко контрастировали с оживленным и шумным лагерем, который окружал рощу со всех сторон.

Монах вошел в часовню и упал на колени перед статуей Богоматери, грубо сделанной, но богато украшенной.

– О Пресвятая Дева! – произнес этот странный человек. – Подкрепи меня в испытании, которое мне предстоит. Ты знаешь, что слава благословенного Сына твоего есть единственная цель, которой я посвятил всю жизнь