Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

которыми мы можем руководствоваться при дальнейших действиях. И тогда мы не только можем пренебречь всеми возражениями нечестивых, но и убедим слишком жалостливые сердца некоторых набожных людей. Даже сама королева – да помилует и сохранит ее Господь! – всегда имела слишком сострадательное сердце в отношении этих нехристей, и…

– Правильно! – вскричал король, снова перебивая Торквемаду. – Изабелла, королева Кастильская, должна быть убеждена в справедливости всех наших действий.

– И если окажется, что трон или жизнь твоя были в опасности, и что виновные прибегли к чародейству, чтобы подчинить сердце ее царственного сына страстью к жидовке, то есть завлечь его в преступление, достойное отлучения от церкви… О! Тогда она не только не будет противиться, но и, без сомнения, сама будет содействовать исполнению намерений наших.

– Святой наставник, – произнес Фердинанд твердым и решительным голосом, – ты всегда был моим утешителем и в предметах духовных, и в делах земных. Тебе и новой власти, возложенной на тебя, поручаю я расследование этого дела. Приступай, не теряя времени, потому что оно дорого: Гренада упорствует, казна пустеет.

– Сын мой, ты уже сказал все, что мне нужно было знать, – отвечал доминиканец, прикрыв глаза и произнеся краткую благодарственную молитву. – Теперь пора к делу.

– Однако ж помедли еще немного, – произнес король, изменившись в лице. – Пойдем со мною в молельню. У меня что-то тяжело на сердце, и я желал бы облегчить его исповедью.

Монах повиновался.

Фердинанд, чьи удивительные дарования сочетались с жалким суеверием, ради политических выгод сделался гонителем, но при этом полагал, что наказывает только из набожности. Вот почему он со слезами раскаивался в «тяжких грехах», состоявших в том, что он или забыл исполнить какие-то обеты, или не сделал назначенного по четкам числа поклонов, а монах то увещевал и упрекал, то утешал его. Однако ни королю, ни монаху не приходило в голову, что следовало бы прежде всего исповедаться и раскаяться в жестокости, причиняющей страдания ближнему, или в алчности, искавшей только предлога, чтоб ограбить целый народ. И однако ж были философы, которые утверждали, что человеку, чтобы быть праведником, достаточно руководствоваться лишь своей совестью!

Глава VII

Судилище и чудо

Была глубокая полночь, и войско давно погрузилось в сон, когда между шатрами показались четыре воина, принадлежавшие к святому братству. Они вели узника, скованного цепями, и в мрачном безмолвии приближались к огромной палатке, расположенной неподалеку от королевского шатра.

Глубокий ров, сильные укрепления и многочисленные часовые, расставленные в небольшом расстоянии друг от друга, свидетельствовали о важности этого места. Палатка, к которой подошли воины, превосходила своим размером даже королевский шатер – она была сделана из полотна и окружена массивной каменной стеной. На макушке развевался небольшой черный флаг, и при тусклом сиянии звезд на этом флаге виднелся белый крест с расширяющимися концами, украшавший его.

Воины остановились у ворот в стене, передали узника двум гигантам-часовым, стоявшим у входа, шепотом сообщили им пароль, а затем (сменив тех часовых, которые повели его далее), неподвижные и безмолвные, заняли их места. Строгое молчание и строжайшая дисциплина, подобная спартанской, вменялись в обязанность всем членам братства Святая эрмандада[62].

Приблизившись к палатке, узник на мгновение приостановился, спокойно окинул взглядом окрестности, как будто для того, чтобы удержать эту картину в памяти, а затем с нетерпеливым и гордым видом последовал за своими стражами. Он уже миновал два отделения этого шатра, тускло освещенные и, по-видимому, пустые. В третьем появился человек в длинной черной одежде, с большим крестом на груди. Он обменялся с часовыми какими-то немыми жестами, и еврей Альмамен почти в ту же минуту очутился в большой зале, если можно так назвать отделение палатки, увешанной черными тканями. В одном конце находилось возвышение, и на нем стоял длинный стол, за которым сидели три человека, а во главе этого собрания можно было видеть спокойное и угрюмое лицо Томаса де Торквемады.

У входа в шатер стояли два воина в такой же одежде, в какой был человек, поставивший Альмамена перед великим инквизитором. Каждый из них был вооружен огромным копьем и длинным обоюдоострым мечом. И кроме этих людей, в той мрачной, зловещей палатке не было никого.

Израильтянин, хоть и бледный, окинул всех присутствовавших взглядом, исполненным презрения и насмешки. А когда глаза его встретились с глазами доминиканца, то казалось, что каждый из этих двух людей, превосходивших своих ближних и суровостью характера и силой страстей, хотел одним взглядом подавить своего противника и обозначить свою власть и преимущество над ним. И в самом деле, ни один из них не отдавал дань уважения другому: злобное негодование Альмамена натолкнулось на холодное, даже ледяное, презрение доминиканца.

– Узник! – произнес Торквемада, который все-таки первым опустил глаза. – Менее гордый и упорный вид стал бы более подходящим твоему нынешнему положению, но, как бы то ни было, церковь наша милосердна и великодушна. Я потребовал тебя сюда с надеждой отца, которому небезразлична судьба сына. Мы все исполнены участия к твоей судьбе, и хоть ты, как шпион и изменник, заслужил казнь, но мы охотно спасли бы тебя и пощадили бы твою жизнь, чтобы ты раскаялся и исправился. Природа человеческая слаба и привязана к жизни. Вот и ты не упускай из виду надежды, которой не теряет даже утопающий моряк.

– Монах, или кто бы ты ни был! – отвечал еврей. – Выслушай меня. Приведенный в испанский лагерь, я уже объяснил причины, задержавшие меня в мавританском войске. Мое служение христианскому королю подвергло меня этим опасностям. И неужели теперь, когда я избавился от опасности, которой подвергал себя для пользы его величества, король испанский должен быть моим обвинителем и моим судьей? Но если вместо благодарности за мое серьезное предложение он требует моей жизни, то я готов отдать ее на этом самом месте. Исполняй свои намерения и скажи повелителю твоему, что тридцать тысяч воинов никогда не возвратят ему того, чего он лишится, предав меня смерти.

– Оставь эти бесполезные речи, – презрительно произнес монах, – и не думай, что пустыми словами мог обмануть проницательный ум могущественного Фердинанда. Ты теперь должен защищать себя против обвинений в преступлениях еще более тяжких, чем измена королю, которому ты обязался служить. Да, нехристь, ты должен доказать, что не участвовал в преступлении против Бога, которому все должны поклоняться. Признавайся: ты принадлежишь к израильскому народу и исповедуешь жидовскую веру?

Лицо еврея еще больше омрачилось.

– Человек может судить поступки, но не мнения людей, – произнес он торжественно. – Я не хочу отвечать тебе.

– Подумай! У нас есть